II.
Маленькая деревянная калитка в воротах кладбища бесшумно захлопнулась за Ириной, и наконец-то она могла свободно вздохнуть, очутившись теперь совсем одна за его высокой белой стеной.
«Слава Богу, уехали!»- подумала молодая девушка, невольно прислушиваясь к шуму отъезжающего экипажа Лабуновых.
Ей так хотелось быть подальше от этих людей. Она нарочно решила вернуться домой пешком.
Стоял ясный солнечный день в начале марта; кое-где между могилами ещё виднелись сугробы снега, но в воздухе уже пахло весной, и воробушки громко и весело чирикали, перелетая целыми стаями с места на место, или чинно усаживаясь на высоких памятниках и колокольне.
Ирина медленно пробиралась между могил по деревянным мостикам, ведущим под гору, где кладбище оканчивалось довольно глубоким рвом, весной и осенью переполненным мутной водой.
Тут было очень сыро, и этот участок считался более дешёвым; обыкновенно здесь ютились могилы бедняков, между тем как богатые люди предпочитали хоронить своих родственников вверху, поближе к церковной ограде.
Ирина остановилась почти у самого рва, около свежей могилы, засыпанной рыхлой землёй, на которой там и сям были разбросаны несколько чахлых венков из еловых ветвей и сухих иммортелей.
Рядом с ней виднелась и ещё другая могила, покрытая глубоким снегом. Посреди неё возвышался простой деревянный крест с почерневшей от времени медной доской. На доске было вырезано:
«Дарья Михайловна Фомина, скончалась» тогда-то...
Молодая девушка тихонько опустилась на скамейки около этих двух могил и глубоко задумалась... Вся её серенькая, невзрачная жизнь пронеслась перед нею.
Ей вспомнилось её раннее, счастливое детство в родном городе, знакомство и дружба с Лёвой и первое горе её, после его отъезда в Петербург.
Но, Господи, как давно, как давно всё это было! Эти воспоминания казались теперь Ирине только каким-то далеким, чудным сном.
С тех пор ведь прошло восемь лет, целых восемь лет, в течении которых она ни разу больше не встречалась со своим другом детства. Спустя несколько месяцев после его отъезда в Петербург в судьбе маленькой Ирины произошли серьёзные перемены.
Дарья Михайловна, за последнее время часто жаловавшаяся на какую-то общую слабость, была вынуждена, по совету врачей, бросить свои уроки гимнастики; приходилось искать другие занятия.
Одна пожилая дальняя родственница её в Витебской губернии предложила ей поселиться у себя вместе с Иринкой, в качестве заведующей хозяйством. Родственница эта, Авдотья Степановна Тулыпина, была богата, бездетна и давно уже тяготилась своим одиночеством.
Дарья Михайловна согласилась; и вот в один прекрасный день Иринка, отправляясь в дорогу с матерью, в последний раз обнимала свою бабусю.
-Оставьте её у меня,- предложила Прасковья Андреевна, -она мне за внучку будет!
Но, разумеется, Дарья Михайловна не захотела расстаться с ребенком. На прощанье, однако, бабушка все-таки успела шепнуть Иринке:
-Смотри же, помни, жучок мой, что бы не случилось с тобой, у тебя есть верный друг, и пока я жива, мой дом будет всегда для тебя родным домом.
Эти слова теперь невольно припомнились молодой девушке, и горькая улыбка промелькнула на её лице.
Ах, как всё это давно-давно было; жива ли ещё бабуся, а если и жива, то наверное уже позабыла о ней!
Вначале после их отъезда в Д. переписка между Прасковьей Андреевной и её матерью поддерживалась довольно оживленно с обеих сторон, но за последние годы почему-то письма бабушки стали всё более и более редко появляться, и, наконец, со смертью Дарьи Михайловны и совсем прекратились. Почему? Девушка никогда не могла понять этого, и всякий раз при воспоминании о бабусе в её душе поднималось горькое чувство незаслуженной обиды.
Как скучно и однообразно протекали затем все эти долгие годы её пребывания в Д. Иринка росла между двумя пожилыми, болезненными женщинами грустным, молчаливым ребенком.
В частном пансионате, где она училась, у неё подруг не было. Она казалась слишком замкнутой своим сверстницам и притом была всегда так плохо одета, что товарки её, большей частью дочери зажиточных фабрикантов, стеснялись принимать её у себя. Ирина оставалась одинокой и в доме и в школе. На семнадцатом году, вскоре по окончании курса, она потеряла мать, и тогда первой мыслью девушки было сейчас же написать Прасковье Андреевне, умоляя её разрешить ей приехать в Муриловку. Ирина послала отчаянное письмо, но, увы!-никакого ответа не последовало; она написала ещё и ещё раз и опять тоже самое, ответа не было. Тогда девушка перестала писать; она решила, что о ней забыли и из чувства гордости не желала более навязываться и напоминать о себе.
Бедная Ирина несказанно прервала; она даже осунулась и побледнела за это время и стала ещё молчаливее.
- Полно тебе сохнуть-то, матушка!- уговаривала её Тулыпина.- Неужели ты думаешь, что за столько лет эти богатые люди не успели позабыть о тебе. Оставайся-ка лучше у меня, поухаживай за старухой; ты теперь уже не маленькая, всё хозяйство сдам тебе на руки, а умру и весь дом тебе останется и заживешь тогда барыней, ни от кого независима! Такие обещания, однако, мало увлекали бескорыстную Ирину.
Молодая девушка рвалась на свободу; душная атмосфера в богатом доме Тулыпиной, где говорилось только о болезнях да о деньгах, страшно угнетает её.
Ирина с радостью согласилась на предложение бывшей начальницы гимназии, где училась, поступить к ней в качестве классной дамы. Но Тулыпина и слышать не хотела об этом, и, конечно, кончилось тем, что добродушной Ирине стало жаль одинокую старуху, и она осталась при ней.
Авдотья Степановна окончательно больше не могла обходиться без её помощи и почти не отпускала её от себя.
Отсутствие свежего воздуха и бессонные ночи около больной Тулыпиной сильно влияли на здоровье молодой девушки. Она ещё больше осунулась и побледнела, но, несмотря на это, оставалась по прежнему красивой и по прежнему обращала на себя внимание всех тех, кто случайно встречал её.
Тулыпина скончалась скоропостижно; однажды утром её нашли мертвой в постели, и завещание в пользу Ирины так и осталось ненаписанным.
Во время жизни своей скупая и эгоистичная старуха была совсем одинока, никто не писал ей, никто не навещать её, но не успела разойтись весть о её смерти, как тотчас же из соседней губернии появились какие-то дальние родственники, Егор Степанович и Анна Никитишна Лабуновы. Они объявили себя ближайшими наследниками дорогой тётушки, бесцеремонно поселились в её доме и с первого же дня начали самовластно распоряжаться в нём, как настоящие хозяева.
Старая прислуга была возмущена, но Ирина не протестовала; она молча передала все ключи Анне Никитишне, и так же молча и беспрекословно удалилась в свою комнату.
- Требуйте вашу часть,- советовали молодой девушке и нотариус, и доктор, и даже сам духовник покойницы, искренне сочувствующие ей.- Мы всё знаем, что ваша родственница желала завещать всё своё состояние вам одной; мы вас поддержим.
Но Ирина ничего не требовала. Она горячо благодарила своих друзей за участие, но тут же решительно объявила им, что никакой претензии заявлять не станет.
Признаться, такое бескорыстие удивило даже и самих Лабуновых. Они не ожидали этого и, вероятно, в виде вознаграждения предложили молодой девушке безвозмездно поселиться у них в доме в качестве учительницы их шестерых детей.
Егор Степанович особенно хлопотал об этом; но его слащавая, приторная любезность, пожалуй, ещё более отталкивала Ирину, чем даже неприятный и высокомерный тон Анны Никитишны.
Она с ужасом думала о возможности своего будущего существования в этой семье.
Нет, нет, только не это, не это! Молодая девушка готова была работать до изнеможения за самую ничтожную плату, лишь бы только не жить из милости у таких людей, как Лабуновы, ни за что, никогда!
_____________
Ирина быстро приподнялась со скамейки. Всё её смуглое личико дышало энергией.
В маленьком хрупком теле этой девушки, полу-ребенка, ставилась гордая, сильная душа, способная бороться и терпеть лишения, но неспособная унижаться и мириться с житейской пошлостью.
Громкий протяжный звон старого колокола гулко разнесся в эту минуту по кладбище, неожиданно прерывая мысли задумавшейся девушки.
«Господи, неужели уж так поздно, к вечерне звонят», - испугалась Ирина. Как она замоталась, однако.
Молодая девушка бросила последний взгляд в сторону свежей могилы старой родственницы и на этот раз что-то мягкое и грустное засветилось в её тёмных глазах.
- Спи с Богом,- тихонько и ласково прошептала она, низко склоняя свою головку.
В душе её не было ни малейшей злобы против той, которая тут спала вечным сном и которая при жизни так мало сумела оценить её заботы и ласку. Напротив, в эту минуту Ирина испытывала скорее искреннюю печаль; всё же Авдотья Степановна была единственным человеком, который нуждался в её помощи, дорожил её присутствием, а теперь?..
Крупные слезы навернулись на глаза девушки.
- Спи с Богом!- ещё тише прошептала она и начала медленно подниматься в гору, по направлению к церкви.
____________
Когда часом позднее Ирина подходила к городу, на улицах уже там и сям горели тусклые фонарики, а в кухмистерской Синяева поминальный обед был в полном разгаре.
Учреждение это помещалось в большом, одноэтажном доме на одном из главных улиц, где жила и Тулыпина.
Вероятно, для бо́льшего эффекта обед был заказан на этот раз при полном освещении. Горели не только все бронзовые канделябры по стенам, но так же и большая, неуклюжая стеклянная люстра, низко спускавшаяся с потолка посередине комнаты.
Сквозь тюлевые занавески ярко освещённых окон то и дело виднелись сновавшие в зад и вперёд черные фигуры официантов с целыми грудами тарелок, блюд и пустых бутылок. В одном из окон была открыта форточка и оттуда неслись хриплые, возбужденные голоса гостей. Кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то заунывно подтягивал: «Коль славен наш Господь в Сионе»... Ему вторил другой голос, слащавый и донельзя фальшивый.
Ирине показалось, что она узнает голос Лабунова.
Молодая девушка испуганно оглянулась на окна и, низко опустив вуаль, быстро перешла на другую сторону улицы. Кухмирстерская помещалась немного наискосок, почти против самой квартиры Тулыпиной. Ирина с облегчением вздохнула, когда входная дверь с шумом захлопнулась за ней и она очутилась, наконец, в своей маленькой комнатке.
Слава Богу, сюда не долетали, по крайней мере, громкие голоса развеселившихся гостей у Синяева. Она могла отдохнуть. Девушка опустилась на свой старый кожаный диванчик и в изнеможении закрыла глаза.
Она только теперь почувствовала, до какой степени была и физически и нравственно измучена за последнее время.
Старая горничная Феша, узнав, что барышня с утра ничего не ела, тотчас же принесла ей остатки от людского обеда и заварила кофе. Феша вообще как-то особенно суетилась сегодня около барышни и имела при этом озабоченный и даже несколько смущённый вид. По-видимому, ей хотелось сообщить Ирине что-то важное, в чем-то повиниться перед ней, но она не решалась заговорить первой, а молодая девушка, как нарочно, ничего не замечала и продолжала сидеть, прислонившись к спинке дивана, с закрытыми глазами.
Убедившись наконец, что Ирине совсем не до неё сегодня, Феша собрала посуду и тихонько удалилась из комнаты.
«Сегодня не стоит начинать, мысленно решила она, завтра скажу».
____________
Лабуновы вернулись с обеда только в девятом часу вечера. Оба, муж и жена, были сильно возбуждены и оба не в духе. Анна Никитишна, даже не снимая шляпы и галош, так и метнулась в комнату Ирины.
Благодаря обильно выпитому вину в память покойной тётушки, почтенная дама находилась сегодня в очень приподнятом настроении духа и ощущала неотразимую потребность с кем-нибудь серьёзно побраниться. Разумеется, в данном случае Ирина являлась как нельзя более кстати. Лабунова тотчас же накинулась на молодую девушку и начала осыпать её самыми оскорбительными упрёками за её непочтительность якобы к памяти покойной тётки, а также, разумеется, и к её собственной персоне, Анне Никитишне Лабуновой.
Ирина выпрямилась и побледнела. Что-то сверкнуло на минуту в её потемневших глазах, но только на минуту. Заметив, как пылало всё лицо Анны Никитишны, и как сильно несло от неё вином, она решила, что не стоит унижаться, разговаривать с ней, пусть себе болтает, сколько хочет, авось устанет, наконец, и сама уйдет из её комнаты.
Но Анна Никитишна не унималась; явное нежелание молодой девушки разговаривать с ней ещё сильнее подзадоривало эту мелочную женщину; она чутьём угадывала полное равнодушие и даже презрение к себе Ирины и потому ещё больше сердилась.
- Да что ты, мать моя, словно немая стена стоишь?- вне себя уже кричала теперь возмущенная Анна Никитишна сразу переходя с Ириной на «ты».
- Егор Семёнович, Егор Семёнович, да скажите же вы ей сами, наконец, что так нельзя, мол; ведь всякое терпение может лопнуть с этой девчонкой!- Анна Никитишна, багровая от злобы, выбежала из комнаты молодой девушки, призывая на помощь своего супруга.
Ирина более не могла терпеть; она чувствовала, как к её горлу подступали истерические рыдания, ещё немного, - и она не выдержит и расплачется.
Воспользовавшись минутой, когда Лабунова вышла из её комнаты, молодая девушка быстро захлопнула свою дверь и закрыла её на замок. Почти тотчас же за этой дверью раздались неровные шаги и хриплый голос Лабунова:
- Ирина, Иринушка,... открой дверь!.. - упрашивал Егор Семёнович. - Послезавтра едем... сговориться надо, по делу, значит, открой дверь, Иринушка...
Но так как ответа не последовало, то Егор Семёнович начал, в свою очередь, терять терпение и сердито возвысил голос.
По счастью, однако, на шум и на крики Лабунова начала собираться перепуганная прислуга.
Анна Никитишна, которая уже успела тем временем немного успокоиться, поспешила благоразумно увести к себе расходившегося супруга.
« О Боже, скоро ли конец этой муки!»- думала Ирина, с ужасом прислушиваясь к удаляющимся шагам их по коридору.
Молодая девушка быстро задула лампу и, не раздеваясь, в изнеможении опустилась на кровать.