III.
На другой день Ирина проснулась ранее обыкновенного.
Она приподнялась на постели и по старой привычке начала тревожно прислушиваться, всё ли спокойно в соседней комнате, где прежде спала больная Тулыпина; но вспомнив, что в этой комнате никого больше не было, она снова тихонько опустилась на подушку и несколько минут пролежала неподвижно, совершенно подавленная сознанием своего полного одиночества.
В целом широком мире теперь у неё больше никого не было, кто бы хоть немного заботился о ней.
Совсем, совсем одна! Никогда ещё Ирина не ощущала этого так сильно и так болезненно, как в настоящую минуту. Но горевать было не время! Жизнь предъявляла молодой девушке свои серьезные требования; приходилось так или иначе решать свою участь и при том решать немедленно, не откладывая.
Лабуновы говорили вчера об их отъезде в имение. Но с этим Ирина уже окончательно покончила: она ни за что на свете не последует за ними!
Однако куда же идти в таком случае, к кому обратиться за помощью, где и какую искать работу?!
Вот вопросы, которые уже много раз задавала себе за последнее время Ирина и которые и теперь всецело занимали её в то время, как она медленно одевалась и расчесывала перед зеркалом свои густые, волнистые волосы.
- Иринушка, отвори, родименькая, это я, не бойся! - неожиданно послышался за дверью осторожный голос Феши.
Ирина неохотно отварила дверь и впустила горничную; ей совсем не до разговоров было.
- Что те-то, спят ещё? - тихонько спросила она, указывая на парадные комнаты, где временно поместились Лабуновы.
- Спят, спят, маточка, где им, поди, не скоро ещё проснутся после вчерашнего-то! - усмехнулась презрительно Феша. - Я вот нарочно и пришла к тебе пораньше, поговорить по делу. родненькая!..
Феша казалась смущенной.
- По делу, по какому делу? - рассеянно спросила Ирина, занятая своими собственными мыслями и не обращая на неё внимания. Молодая девушка стояла в эту минуту перед зеркалом, спиною к горничной и продолжала задумчиво закалывать свои волосы.
Феша молчала.
- По какому делу?! - ещё раз переспросила Ирина, с удивлением оборачиваясь в её сторону.
Вместо ответа Феша вдруг порывисто кинулась к ней и, схватив её руку, начала подобострастно покрывать её поцелуями.
- Барышня, голубушка! - всхлипывала она: - прости ты меня, окаянную, виновата я перед тобою, шибко виновата, по началу смолчать думала, да невмоготу стало, не хочу на душу греха таить!..
Феша продолжала всхлипывать, покрывая поцелуями обе руки Ирины.
- Феша, оставьте, вы знаете, я не люблю этого! - с неудовольствием проговорила молодая девушка. - Что с вами, в чём дело, чем вы виноваты передо мною?
- А в том виновата, маточка, что если бы не я да покойная барышня наша (прости, Господи, не там будь она помянута), то не пришлось бы теперь тебе, сиротинушке, по миру идти без копейки да даром служить у Лабуновых, а имела бы ты над собою кров родимый, да верный хлеба кусок! Вот погоди, дай досказать, уж коли решила раз, так ничего не утаю, всё открою, всё как есть!
Ирина, полная смутной тревоги, тяжело опустилась на свой кожаный диванчик и, не спуская изумленных глаз с желтого, морщинистого лица Феши, приготовилась с бьющимся сердцем выслушать исповедь старой горничной.
- Вот, видишь ли, маточка моя, - продолжала Феша, стоя перед нею и сильно жестикулируя, по своей привычке, - годов девять тому назад, когда ты малой дитёй приехала к нам со своей мамушкой, Дарьей Михайловной, наша-то Авдотья Семеновна, можно сказать,ещё во всей своей силе была; а тут, словно кто сглазил её, смотрим, начала вдруг хиреть наша барыня и день ото дня, год от году всё хуже, всё хуже!
Вот и решила Авдотья Семеновна полегоньку, да помаленьку, тебя, значит, ко всем её делам приспособить, на что, мол, лучше: свой человек, верный, никуда не уйдет и денег ему платить не надо!
Однажды вечор, родненькая, как сейчас помню, наша-то Авдотья Семеновна зовет меня к себе.
«Ну вот, говорит, Феша, ты теперь в моем доме без-мала годков пятнадцать живешь, и я была много довольна тобою, а если умна будешь, то и впредь твои услуги за мною не пропадут» (а сама притом, знаешь, этак потихоньку мне красненькую в руку сует!)
Подивилась я на ту пору, потому как расчетливая была барыня; однако, виду не показываю и, как водится, к ручке сейчас: «покорно, мол, благодарю, сударыня, рада вашей милости и впредь завсегда стараться!»
«Ну, а коли так, говорит, то отныне вот какой тебе указ от меня выйдет. Все письма на имя барышни и Дарьи Михайловны, а также и те, что они сами писать будут, перво-на-перво ко мне на стол подавать! Слышишь, Федосья, поняла?» «Как не понять, дело немудрящее», - только чувствую, что она тут что-то неладное затевает.
«И не вздумай болтать! - говорит, - смотри, чтобы весь этот разговор промеж нас оставался, а случай, что узнаю, так тебе же худо будет, потому как моя расправа коротка, голубушка, паспорт в зубы и ало, значит, на все четыре стороны, марш. Слышишь, Федосья, поняла?!»
«Как не понять, очень даже поняла! Паспорт в зубы, да и марш! А только легко ли и нашему брату место терять. тоже ведь и это подумать надо, а особливо, ежели у кого в деревне целая семья на шее висит?!» Жаль-то мне было Дарью Михайловну и тебя, Иринушка, жаль, слов нет, а только, скажу по правде, свою долю злосчастную ещё жальче!
Ну, вот я и стала орудовать, маточка, да так-то навострилась, скажу тебе, что в скорости ни единого письма больше помимо моих рук не проходило; и много мне в ту пору от барыни другривенчиков да полтинничков перепадало, а иногда раздобрится, так, смотришь, и целый рубль подарит!
Однако, стала я, маточка моя. примечать, что Дарья Михайловна за последнее время словно чего-то хоронится от меня; бывало, прежде её комната завсегда открыта, а тут как приметнется моя барыня какие-то бумаги разбирать, так сейчас и дверь на запор!
Ну, думаю, видно подозревать стала!
Вот, как-то утречком, вхожу я невзначай в её спальню и вижу, сидит твоя мамушка, пригнувшись над письменным столиком и что-то пишет, да должно быть что-то важное, потому как даже и не обернулась в мою сторону, когда я тихонько к дверям подошла.
Это было уж к концу, заметь, почитай, перед самой последней болезнью её.
«Позвольте, говорю, сударыня, письмецо, я сейчас мимо почты пойду!»
А она, куда тебе, и не смотрит на меня, только рукой махнула - «не надо, говорит, сама отнесу!»
А где тут сама, когда еле ноги волочит, да и пишет-то, можно сказать, через силу совсем!
Однако, как-никак, а письма этого мне так и не удалось заполучить. Дарья Михайловна каким-то маневром ухитрилась помимо меня его на почту отправить, а как отправила, так и слегла, словно она тут разом всех своих сил решилась.
Ну, думаю, непременно теперь будет ответа ждать, как бы мне только ответа ждать, как бы мне только ответа не прозевать!
Но мое дело и тут не выгорело: ответ то пришел скорехонько, да только в руки ко мне не попал. Как на грех, я в тот день была у барышни в спальне, её бельем занявшись, а прачка-то у нас новая жила, порядков в доме не знала; слышит, письмо Дарье Михайловне, говорят; она его прямехонько к твоей мамушке и снесла!
Ну, что уж тут и вышло потом, такая-то катавасия, моя милушка, что просто и сказать нельзя, век не забуду, какой скандал у нас в доме поднялся!
Мамушка-то твоя в слезы ударилась.
- Я, говорит, теперь всё понимаю, Авдотья Семеновна, это всё ваши козни, и по что только вы мою несчастную девчонку обездолить хотите, какое такое зло мы вам сделали?!
А наша-то барыня вся красная стоит, да так и трясется от волнения.
«Вовсе я не зла, а добра вам хочу! - кричит, ты, Дашенька, и сама не понимаешь, что говоришь, Иринушка и в моем доме обездолена не останется, пусть с Богом живет у меня, кажись бы, я не чужая ей!»
Ну, а Дарья-то Михайловна всё своё твердит: «не хочу, мол, да не хочу, чтобы Иринушка после моей смерти тут оставалась, её Прасковья Андреевна как родную дочь любит и общается и в будущем обеспечить!»
« А коли так, - говорит наша барыня, - так и у меня она обеспечена будет, я бездетна, оставлять мне некому, всё своё имущество отпишу её, пусть, мол, Иринушка после моей смерти всем владеть!»
Ну, значит, на том и помирились они. Против таких слов и твоя мамушка больше перечить не стала; потому как понятно, всякая мать своему дите богатства и счастья желает!
Поплакала, поплакала Дарья Михайловна над письмом, да тем и кончила, что его нашей барыне отдала и общалась при тебе о нём вообще не поминать больше.
А вечером того же дня Авдотья Семеновна меня к себе позвала и опять красненькую сует.
«Ты, говорит, слышала что, Федосья?»
«Ничего, говорю, сударыня, не слыхала, потому как вашим бельем была занята!»
«Ну и хорошо, говорит, что не слыхала, ты и впредь, Федосья, держи язык за зубами, да смотри, чтобы до барышни ничего не дошло, а я на днях буду своё завещание писать, так в нём и тебе за верную службу пятьсот рублей откажу!»
Ну, как тут не молчать после этого, Иринушка, сама посуди, шуточное ли дело в нашем положении целых пятьсот рублев?! - Кто же знать мог, что весь этот разговор только на посуле будет, а на самом деле всё её богатство этим супостатам перейдет!
Тоже ведь и тебя жалючи молчала, Иринушка; молода, думаю, своего счастья не поймёт, расскажи-ка ей всё, так, пожалуй, ещё заупрямится и оставаться у нас не захочет.
Ну вот я и молчала, да молчала, и всё ждала, когда-то наша барыня своё завещание писать начнут, да так, милая моя, до сих пор и прождала! А вскоре после смерти твоей мамушки и ещё пришло одно письмо, только на этот раз уже на твоё имя...
- И вы опять его отдали Авдотье Семеновне? - быстро воскликнула Ирина, устремляя на Фешу свои потемневшие от волнения глаза.
- Нет, голубенькая, нет! Самодовольно усмехаясь, проговорила Феша, - на этот раз я поумнее была; словно чуяло моё сердце, что обойдут тебя, сиротинушку, дай, думаю, схороню я его у себя, пусть до поры до времени полежит, места не занимает, а умрет наша барыня, так я его Иринушке и отдам!
Феша порылась в кармане и вытащила оттуда слегка пожелтевший от времени серый конвертик с знакомым, крупным почерком:
Её Высокоблагородию
Ирине Петровне
Фоминой.
- Но, Боже, ведь с тех пор уже прошло целых, целых два года! Как могли, как могли вы, Феша, так долго скрывать его от меня!?- с отчаянием повторяла теперь молодая девушка, страстно прижимая к губам пожелтевший конверт; слёзы душили её.
- Прости ты меня, Иринушка, старую дуру, прости, Христа ради!-бормотала теперь растерявшаяся горничная. - Твоего ведь счастья желала, дитятко, думала, богачество...
- Ах, не надо мне вашего богачества!- с искренним возмущением, гневно прервала её молодая девушка, - никогда я о нём не думала, никогда не желала его, пусть оно достается кому угодно, всё моё счастье вот тут, тут было!
Ирина с глубокой скорбью указывала на письмо, и вдруг, как в былое время, упав на свою постель и уткнувшись лицом в подушки, она совсем по-детски, горько и жалобно зарыдала.
Феша несколько минут молча постояла над нею, но решительно не зная, чем утешить молодую девушку, ещё раз подобострастно поцеловала в плечико плачущую барышню и тихонько вышла из комнаты.
«Так лучше! - думала она, - пусть поплачет, поплачет и успокоится! Девичьи слезы не долго льются!»
Как только Ирина осталась одна, она немедленно закрыла дверь своей комнаты на замок. Никто не должен был мешать ей во время чтения дорогого письма.
Письмо было написано бабушкой, очевидно, вскоре после смерти Дарьи Михайловны.
Бабушка узнала об этой смерти совсем случайно. Прасковья Андреевна очень удивлялась, почему её дорогая Иринушка сама не сообщила ей о постигшем её горе? Неужели она уже совсем позабыла и разлюбила свою бабусю?!
За последние годы бабушка не получала от них никаких вестей, кроме того единственного письма её матери, написанного ею незадолго до её последней болезни, и в котором Дарья Михайловна умоляет Прасковью Андреевну взять к себе Ирину после её смерти.
Бабушка, разумеется, не замедлила письменно заявить ей о своем полном согласии на это и с восторгом повторяет его и ещё раз, хотя и не получала ответа на своё первое письмо Дарье Михайловне. Почему?!
Прасковья Андреевна пишет, что она в полном недоумении и не знает, как и объяснить себе такое внезапное и беспричинное охлаждение к ней её дорогого жучка.
Затем следовали всевозможные подробности о разных общих знакомых и её собственном житье-бытье в Муриловке.
Бабушка переселилась туда окончательно, ради здоровья, а также потому, что её городская квартира казалась ей теперь чересчур пустой и неуютной, после того, как вся её семья переселилась в Петербург.
Назимовы сначала также последовали за ними, но затем почему-то уехали за границу и, кажется, живут постоянно в Германии.
Надежда Григорьевна устроилась у своей младшей дочери Лизы, которая уже два года, как вышла замуж за Кокочку Замятина. На лето они приезжают обыкновенно к ней всей семьей в Муриловку.
Два старшие внука также были женаты; оставался холостым один только Лёва и уже третий год безвылазно жил за границей.
По окончании гимназии, писала бабушка, Лёва поступил сначала в университет, но вскоре оттуда вышел и перешел в Медицинскую Академию. Прасковья Андреевна не без гордости замечать, что её любимец считался одним из самых даровитых студентов и уже на первых порах обращал на себя внимание лучших профессоров.
По окончании Медицинской Академии, Лёва блестяще сдал экзамен сначала на врача, потом на доктора, медицины. И вот теперь уже третий год, как занимается за границей, в Берлине, при клинике одного знаменитого профессора хирургии.
Бабушка с горечью прибавляет, что за последнее время Лёва начал окончательно забывать о ней, до того редки и коротки были его письма. «Совсем иностранцем сделался!» - скорбела старушка, «пожалуй, ещё кончит тем, что на какой-нибудь немочке женится!»
Ирина два раза перечла это место и на минуту задумалась, картины прошлого яркой вереницей пронеслись перед ней, и вдруг хорошенькая, улыбающаяся головка, с голубыми глазками и тяжелыми золотистыми косами, как живая, воскресла в её памяти.
«Почему-же именно на немочке?» - подумала она и тихонько вздрогнула, но затем, перевернув страницу, принялась читать дальше.
«Ах, не все-ли ей равно, в сущности, на ком он женится, мало-ли о чём мечтают дети, разве она знает его теперь, а он, разве он помнит ещё свою маленькую Иринку?!»...
Молодая девушка нетерпеливым жестом смахнула навернувшиеся было слезы и снова углубилась в чтение.
Бабушка заканчивала письмо самым горячим пожеланием, чтобы Иринка как можно скорее приезжала к ней.
Она жаловалась на своё одиночество и выражала надежду, что присутствие молодой девушки внесёт новый луч света и радости в её лицу.
«Милая, милая бабуся!» - а она-то верила, когда ей говорили, что этим богатым людям не до неё вовсе! О, как ей было совестно теперь. Удастся-ли её когда-нибудь загладить свою вину перед бабушкой, и жива-ли ещё её дорогая старушка?!
Ирина всем своим существом стремилась к ней, и мысль, что она могла казаться теперь любимому существу такой неблагодарной и злой, приводила прямо в отчаяние молодую девушку.
Она закрыла лицо руками и некоторое время сидела неподвижно, не зная, что делать и на что решиться; но вдруг, как и всегда в тяжелые минуты, её страшно потянуло в знакомую маленькую часовню на краю города, где она ещё девочкой привыкла молиться, стоя на коленях около матери. Ирина спрятала письмо бабушки на груди; кое-как быстро оделась и тихонько, никем незамеченная, вышла из дому.