V.
К счастью Ирины, однако, посыльный не застал Лабуновых дома; оба супруга только что ушли перед тем за разными покупками в город. Таким образом Феша могла беспрепятственно не только уложить, но и отослать в пансион все вещи молодой девушки, чего бы, разумеется, ей не удалось сделать в присутствии Анны Никитишны.
Старая горничная была тронута. Она чувствовала себя виноватой перед барышней и никак не ожидала такого письма. Феша не без гордости побежала на кухню сообщать свою новость остальной прислуге.
Весть о том, что молодая девушка нашла себе занятие в пансионе, вызвала горячее сочувствие со стороны всех служащих. Ирина была всеобщей любимицей, и все были рады, что их барышня находилась теперь в таких надежных и хороших руках, как у Глафиры Николаевны Дальхановой.
Зато Лабуновы были крайне неприятно поражены внезапным уходом девушки. Особенно возмущался практичный и донельзя скупой Егор Семенович. Он надеялся, что приобрёл в Ирине не только симпатичную и очень толковую, но кроме того ещё и даровую учительницу для его многочисленных детей. Последнее обстоятельство было особенно важно, так как Лабуновы жили за городом, вдали от всяких школ.
Егор Семенович решил не сдаваться, не испробовав ещё раз всю силу своего красноречия. С этой целью он даже немного отложил отъезд домой, рассчитывая во что бы то ни стало уговорить Иринку вернуться к ним и сопровождать их в деревню.
Между тем ничего не подозревавшая девушка спокойно сидела в своей уютной комнатке, в пансионе Дальхановой, и искренно радовалась при мысли, что отныне она вполне независима и навсегда рассталась с семьей Лабуновых.
Как быстро всё изменилось к лучшему в её судьбе!
Давно ли ещё она считала себя такой одинокой и несчастной, а вот теперь у нее был и кров, и заработок, и даже покровительство такой славной, умной и всеми уважаемой женщины, как Глафира Николаевна.
«Хорошо, право, что Никитич окликнул её, без него она ни за что не решилась бы подняться к начальнице! Милый, милый Никитич!» - Ирина тихонько вздохнула и тут же дала себе слово, что как только у неё будут первые деньги, то она непременно ему свяжет на шею теплый, шерстяной шарф!
Молодая девушка поудобнее уселась на своем диване и, пользуясь свободной минутой, пока никто не мешал ей, вынула письмо Прасковьи Андреевны, спрятанное у неё на груди, и принялась ещё раз с наслаждением, внимательно перечитывать его.
Однако, как же ей быть с бабусей?
Разумеется, самое простое было бы немедленно написать ей и откровенно во всём сознаться, но Ирина не решалась на это.
Как писать после двухлетнего молчания? Да и деликатно ли писать именно теперь, в самую тяжелую минуту, словно ее вынуждают к этому обстоятельства, благодаря которым она вспомнила о своих старых друзьях!?
Нет, нет, она не в силах так поступить! Пусть письмо бабуси останется временно её заветной тайной; она никому не скажет о нём, но зато с этого для Ирина постарается как можно усерднее работать, чтобы поскорее скопить необходимую сумму денег и тогда, в свою очередь, возьмет отпуск и на свои собственные средства поедет навестить бабушку.
При свидании, на словах, другое дело: молодая девушка её всё, всё откровенно расскажет, и она знает, она убеждена, что бабуся поверит ей!
Ирина откинула головку на подушки дивана, закрыла глаза и глубоко задумалась, ещё раз переживая в воображении всё, что ей пришлось выстрадать за последнее время... но постепенно мысли её начали путаться, она всё более уносилась в прошлое, настоящие образы стушевывались, тускнели, а на место их всё живее и ярче выступали другие образы, другие картины...
Ирина видит себя маленькой, кудрявой девочкой, в своей дорогой Муриловке; вот и их белая хатка над оврагом, и дерновая скамейка в саду Снегурочки, а у ног её по-прежнему расстилается целый ковер полевых цветов...
Ах, сколько тут колокольчиков, ромашки и белого тмина! Особенно белого тмина, и какой он высокий стал, он почти с головой закрывает маленькую девочку!
Ирина прячется за него и радуется, что в саду её ищет бабуся и не может найти, а за бабусей и ещё кто-то идет, в белом кителе, и тоже не видит девочку...
-Лева, я тут!- весело вскрикивает Ирина, раздвигая над головой кусты высокого тмина...и вдруг просыпается!
- Барышня, Глафира Николаевна вас обедать просят! - раздался у дверей голос Паши, старой пансионской прислуги.
Паша осторожно просовывает в её комнату своё приветливое, морщинистое лицо и с улыбкой смотрит на задремавшую девушку.
Ирина с удивлением открывает глаза.
- Ах, Пашенька, какой я чудный сон видела!- вздыхает она, нехотя поднимаясь с кушетки; даже жаль, право, что проснулась!
- Ну что ж, барышня, разве не знаете, что воскресный сон до обеда, всегда в руку бывает?! - смеется Паша, старательно оправляя перед зеркалом её растрепавшиеся волосы и немного съехавший в сторону муаровый кушак черного платья.
- Как, как вы сказали, Паша, воскресный сон до обеда всегда в руку бывает?! - быстро оборачивается к ней молодая девушка, и яркий румянец внезапно заливает её смуглые щечки...
Минуту спустя, Ирина уже входит в столовую начальницы, причесанная и корректная, но всё с той же блаженною улыбкой на слегка помятом со сна, раскрасневшемся личике, и весело занимает свое место против Глафиры Николаевны.
«Какой милый ребенок! - мысленно любуется ею Дальханова, но тут же невольно с сожалением думает: однако, как-то она будет справляться со своим вторым классом, заменяя нашу строгую Анфису Димитриевну; воображаю как избалуются дети за эти два месяца! Ну, да ведь, впрочем, не на долго, куда ни шло! - успокаивает себя Глафира Николаевна, - обойдемся и без Анфисы Димитриевны пока, а там будет видно, Бог даст приищем что-нибудь полегче для нашей Фомочки!»
После обеда начальница пожелала немного прокатиться по городу и предложила Ирине сопровождать её.
Погода совсем разгулялась, и день был чудный и ясный; сидя рядом с Дальхановой, в её удобном экипаже, молодая девушка с наслаждением вдыхала в себя свежий воздух.
Давно уже у неё не было так спокойно и весело на душе, как сегодня, и потому во время прогулки Ирина готова была чисто по-детски радоваться решительно всему, что её окружало: и голубому, безоблачному небу, и пестревшим лавкам на площади, и кучи чумазых ребятишек, игравших в бабки перед каким-то пустым сараем.
Сегодня всё, всё казалось ей одинаково прекрасным!..
Но вот, на повороте в одну из улиц, лошади их экипажа, случайно испугавшись какой-то опрокинутой телеги, вдруг так круто и неожиданно понеслись вперед, что кучер еле-еле успел сдержать их, и при этом чуть было не сбил с ног какого-то приземистого господина в енотовой шубе.
Господин сердито метнулся с дороги, посылая несколько крепких ругательств по адресу кучера; но вдруг, случайно заметив сидящих в экипаже Дальханову и её молоденькую спутницу, почему-то сразу изменился в лице и начал пристально и сердито смотреть в их сторону.
- Что с вами, душечка, вам холодно? - с участием спросила Глафира Николаевна, заметив, как сильно вздрогнула и побледнела её соседка.
Но Ирина ничего не ответила и, повинуясь невольному чувству страха, только крепко, крепко прижалась к начальнице, словно инстинктивно ища её защиты.
- Так вот, значит, каков этот почтенный герой нашего времени?! - презрительно усмехнулась Глафира Николаевна, тоже заметившая Лабунова и сразу догадавшаяся, в чем дело. - Однако, какая же вы чудачка, Фомочка! - с улыбкой продолжала она: кажется этот нахал просто гипнотизирует вас, и вы способны думать, что он даже на расстоянии может вредить вам?
Глафира Николаевна сняла с правой руки перчатку и, захватив в свою руку похолодевшую ручку молодой девушки, ласково просунула её в свою соболью, теплую муфту.
Они так и доехали домой рука об руку, и крепко прижавшись друг к другу.
Поздно вечером, когда Ирина уже легла в постель, собираясь уснуть, кто-то осторожно постучал в её дверь.
- Кто тут? - испуганно проговорила молодая девушка, натягивая по самый подбородок своё тонкое, байковое одеяльце.
В комнату вошла Дальханова.
На ней был снова её белый фланелевый капот, и черные волосы, заплетенные на ночь, по-прежнему спускались тяжелой косой за плечи.
Глафира Николаевна подошла к молодой девушке и тихонько присела на край её постели.
- Вы сегодня в первый раз засыпаете под моим покровом, Фомочка, ласково проговорила она, - я пришла пожелать вам покойной ночи и перекрестить вас, моя детка! Спите с Богом и не тревожьте себя больше никакими напрасными страхами, вы теперь со мной! - Дальханова низко нагнулась над нею: Спите с Богом, моя Фомочка!..
Ирина чувствовала на своей щеке прикосновение её нежной, теплой руки, и почему то ей стало вдруг так хорошо, как бывало только прежде в раннем детстве, когда её целовала и ласкала бабуся.
Молодая девушка с восторгом глядела в красивое, бледное лицо, склонявшееся над нею и вдруг не выдержав, откинула свое одеяло, присела на постель и, обвив обеими руками шею Глафиры Николаевны, начала покрывать её лицо горячими поцелуями...
- Ах, как я благодарна вам, как я вас люблю! - шептала она, стыдливо пряча свое пылающее личико на груди Дальхановой. - Вы добрая, хорошая, вы чудная и такая красавица, красавица! Вас должно быть все, все обожают?!
- Все? - с грустной улыбкой переспросила Глафира Николаевна и почему то вздохнула. - Ах, нет, моя детка, нет, не все, не все! - продолжала она тихо своим низким грудным голосом: - вы ещё молоды и не знаете, что только немногим дано великое счастье быть всеми любимой... всеми! - Глафира Николаевна хотела сказать - «одним!» но не сказала и темные глаза её задумчиво и печально устремились на девушку.
«У этой женщины так же есть свое горе!» - подумала Ирина и ещё крепче прижалась к ней.