VII.
- Что прикажете передать им, ваше превосходительство? - почтительно спрашивал у Дальхановой Никитич, стоя перед ней навытяжку со снятой фуражкой в руках. - Они, почитай, уж в третий раз приходят сегодня, говорят, что завтра уезжают и беспременно должны повидать барышню!
- Можешь передать этому господину, что барышня занята теперь и что вообще без меня она никого принимать не может; а мои приемные часы тебе известны - от четырех до пяти.
Начальница еще раз брезгливо посмотрела на карточку, которую
только что передал ей Никитич, и затем, разорвав её пополам, презрительно швырнула на пол.
- Подбери, - приказала она швейцару, - и брось в печку!
Глафира Николаевна медленно направилась к себе, сохраняя на лбу всё ту же суровую складку и всё тот же неприступно-холодный и высокомерный вид, который у нее всякий раз появлялся, когда она была почему-нибудь особенно недовольна.
- Не приказано принимать, ваше благородие! - невозмутимо докладывал минуту спустя Никитич какому-то господину, нетерпеливо поджидавшему его у подъезда. - Пожалуйте в приемные часы, от четырех до пяти!
- Но почему же, почему?! - волновался господин. - Ведь теперь будет свободный час во время завтрака, почему же я не могу на минуту войти к ней?
- Не могу знать, ваше благородие!
- Да ты показывал мою карточку, говорил, что я завтра еду?
- Точно так-с, ваше благородие!
- Ну и что же? - кипятился все более и более господин.
- Их превосходительство заняты, не приказывали принимать-с! - последовал все тот же неизменный ответ. - Пожалуйте-с в четыре часа!
- Тьфу ты пропасть, что за осел? - вконец обозлился господин.
Да на что мне твое превосходительство, батенька мой, и какое мне дело до её приемных часов? Пойми ты наконец, дурень этакий, что я вовсе не к твоей начальнице собираюсь и что мне нужно переговорить по делу только с одной Ириной Петровной Фоминой! Понял?
- Точно так-с, ваше благородие!
- Ну так вот, значит, получай еще полтинник и проведи меня к Ирине Петровне! Слышишь!
- Покорно благодарим, ваше благородие! - Никитич невозмутимо опустил деньги в карман. - Пожалуйте-с в приемные часы, от четырех до пяти, ваше благородие!
- Черт знает что такое! - выругался, не стерпев, господин и, метнув злобный взгляд в сторону Никитича, сердито зашагал по улице, совершая уже в третий раз сегодня этот путь, и, увы, всё одинаково безуспешно.
- Ишь, тоже думает, на дурака напал! - усмехнулся ему вслед Никитич, злорадно побрякивая в кармане полученными полтинниками. - Так я и провел тебя к барышне! - Старый швейцар с шумом и захлопнул парадную дверь, очень довольный, что в третий раз уже прогоняет этого грубого и ненавистного ему человека.
- Егор Степанович Лабунов (мои читатели, вероятно, уже догадались, кто был этот таинственный посетитель, так жаждавший повидаться с Ириной) и не подозревал, что Никитичу не только было известно, кто он такой, но также - и зачем он являлся сюда. Дворник Иван был в родстве с Никитичем, и накануне, доставив вещи Ирины, за чаем в швейцарской немало порассказал ему интересных вещей о своих новых господах, Лабуновых.
Егор Степанович был страшно возмущен. Он целый рубль передал этому старому дурню, надеясь задобрить его и расположить в свою пользу, а между тем вот уже третий раз он слышит все один и тот же ответ:
- Пожалуйте в приемные часы, от четырех до пяти!
Да, Егор Степанович был страшно возмущен! Он решил во что бы то ни стало еще раз повидаться с Ириной до своего отъезда. В душе этого упрямого человека все еще жила смутная надежда, что ему удастся как-нибудь уговорить ее поехать с ними в их именье, или, вернее, небольшой хутор, стоявший одиноко за городом. Он был убежден: в этом захолустье она уже никуда не убежит от них; тут она всецело будет зависеть только от его семьи и от него самого. Эта мысль особенно улыбалась Егору Степановичу, Он простить себе не мог, что не сумел вовремя удержать эту милую девушку, столь полезную
в их доме. Впрочем, помимо всяких практических соображений, нужно сознаться, что Ирина и сама по себе ему очень нравилась; нравственное обаяние этой прелестной девушки было так велико, что оно не могло оставаться бесследным даже и для такой грубой, прозаической натуры, как Егор Степанович Лабунов.
Хорошенько закусив по дороге, он ровно в четыре часа опять звонил у подъезда Дальхановой. В голове Лабунова начинало слегка шуметь, и он чувствовал необычайный подъем духа и прилив той подозрительной храбрости, которая у него обыкновенно появлялась, когда он был слегка навеселе. «Самое надлежащее настроение!» - думал Егор Степанович, развязно влетая в переднюю пансиона и еще на ходу небрежно сбрасывая свою енотовую шубу на руки Никитича.
-Доложи! - крикнул он повелительно, вторично отдавая ему свою карточку.
Никитич мрачно оглядел его с ног до головы и весьма неохотно
понес карточку наверх к начальнице.
От опытного взгляда старика не скрылось несколько приподнятое настроение Лабунова, и он решил ни в каком случае не оставлять
его наедине с барышней и с начальницей. «Пусть жена подежурит у подъезда пока что, - резонно думал швейцар, - а я лучше постою вот тут, в коридоре, у дверей зала!»
Глафира Николаевна спокойно сидела в учительской, перебирая
и пересматривая кое-какие журналы. Ирина тут же у стола еще раз записывала себе на память задачу Антипова, стараясь найти для нее наиболее легкий и простой способ изложения. Она так углубилась в работу, что даже не слыхала, как кто-то тихонько постучал в дверь и в комнату вошел Никитич.
- Что вам? - спокойно спросила Дальханова, не подымая головы
и не отрываясь от своего журнала.
- Да вот опять этот господин, значит, ваше превосходительство,
что давеча приходил, - замялся Никитич, - барышню спрашивают!
- Какой господин?! - встрепенулась Ирина, сразу меняясь в лице и большими испуганными глазами глядя на старого швейцара.
- Господин Лабунов! - мрачно проговорил Никитич.
- Какой нахал! - процедила тихонько Глафира Николаевна и сурово сдвинула брови. - Проси, я сама выйду! - холодно приказала она швейцару, поднимаясь с места и направляясь в зал.
Ирине почему-то показалось, что начальница по крайней мере
на полголовы стала выше в эту минуту.
- Фомочка, - проговорила Глафира Николаевна решительно, уже выходя из учительской, - вас я попрошу остаться тут, я не желаю, чтобы вы говорили с этим человеком!
Дальханова удалилась из комнаты, величественная и надменная,
как разгневанная королева.