"Свет от него"
Портье раздвинули тяжёлые шёлковые занавеси, и они вошли.
Обычно, когда в зал ступала Наталья Гончарова, всё менялось: разговоры стихали, веера замирали, а дамы украдкой поправляли причёски. Но не в этот вечер. Не сейчас.
Сначала — даже не узнав сразу, кто перед ними, — публика просто почувствовала: вошёл кто-то, чьё присутствие будто вытесняет воздух. А когда взгляды нашли его лицо — оживились, вспыхнули, словно встретили живое чудо.
— Пушкин... — прошептала кто-то из молодых барышень, пряча дрожь волнения в кружево манжета.
— Он и вправду здесь, — подтвердил кто-то сзади.
— Господи, как просто он держится, а будто бы свет от него...
И в самом деле: он не делал ничего особенного. Просто шёл. Шёл рядом с Натальей, чуть прикасаясь к её руке, чуть улыбаясь в ответ на её взгляды. Но всё в нём было настоящим: осанка, открытый лоб, живые глаза. И люди чувствовали: это не просто человек — это тот, кто пишет про любовь так, как никто не решается даже думать.
К ним стремительно подошёл министр, наклонился в почтительном поклоне, который, впрочем, вовсе не выглядел униженным — скорее, искренне восхищённым.
— Александр Сергеевич, позвольте выразить... нет, не восхищение — благодарность. За то, что вы есть. И за то, что несёте в наш век — душу.
Пушкин чуть склонился в ответ и, вместо привычной светской фразы, произнёс негромко:
— Когда душа влюблена, ей остаётся только делиться. Иначе она сгорит.
Эти слова кто-то уже повторял, пересказывая дальше. Они расходились по залу, как благовоние.
Наталья стояла рядом, и её впервые не беспокоило, что не она — в центре внимания. Ей было даже... спокойно. Потому что видеть, как весь блеск Петербурга замирает перед её Сашей — было сладкой наградой за ночи ожиданий и молчаливые страхи.
Потом заиграла музыка, и пары закружились. Кто-то подошёл к Наталье и пригласил на танец, но она лишь мягко покачала головой.
— Сегодня я не танцую, — сказала она. — Сегодня я... слушаю.
Она стояла у колонны и наблюдала, как её Александр, окружённый кругом любопытных и жаждущих слова, рассказывал байку, смеялся, шутил — и при этом не терял и капли своего внутреннего огня.
Он не забыл, где она. Он не раз оборачивался, ловя её взгляд через зал. И каждый раз, глядя в его глаза, она читала одну и ту же строку, беззвучную, но прожигающую насквозь:
"Ты — моя тишина среди мира, полный звуков."
И в ту ночь, возвращаясь в карете, Наталья не сказала ни слова. И он тоже молчал.
Но это молчание было не пустотой — это была поэзия. Их общая. Написанная не чернилами, а взглядами и дыханием. Так и выглядели здоровые отношения, где обойм было комфортно даже в тишине
Конец части четвёртой.