"Тишина после славы"
Утро в Петербурге вставало неспешно, будто стеснялось напоминать о суете. Белый свет крался по шторам, оставляя на ковре длинные полосы. В этой тишине был особенный покой — тот, что приходит после вечеров, полных света, музыки и чужих взглядов.
Александр сидел у окна, держа в руках чашку остывшего кофе, но не пил. Перед ним — белый лист бумаги, всё ещё пустой. Он знал, строки придут. Но не сразу.
— Ты не спал, — мягко сказала Наталья, появившись в дверях. Она была в лёгком халате, волосы собраны в небрежный узел. Утро делало её ещё более настоящей.
— Почти. Слишком много лиц, слишком много слов. А я... — он улыбнулся, — я скучал по твоей тишине.
Она подошла, встала за его спиной и обвила руками его плечи.
— Вчера ты был солнцем этого бала. Все смотрели только на тебя.
— А я — только на тебя, — ответил он, не оборачиваясь. — Видишь ли, Натали... Меня вчера хвалили, кто-то даже завидовал. А я всё думал: зачем мне чужое восхищение, если твоё — это уже целый мир?
Она присела рядом, положив ладонь на его руку.
— Но ведь ты любишь это. Быть услышанным. Быть нужным.
Он вздохнул:
— Да, я люблю. Но есть странная штука: чем больше тебя хотят, тем меньше ты принадлежишь себе. Вчера мне казалось, будто я раздал себя кусочками: фразами, улыбками, поклонными. А ты... ты — моя единственная тишина, в которой я могу собрать себя обратно.
Они замолчали. Где-то за окном запели голуби, проезжала повозка, прохожий что-то напевал. Но всё это не нарушало их покоя.
— Тогда обещай, — сказала Наталья вдруг, — что не растворишься в их похвалах. Не станешь жить для чужого восхищения.
Он посмотрел на неё, серьёзно, почти исповедально:
— Обещаю. Я могу писать для них. Но жить — только для тебя.
Она склонилась, поцеловала его в висок.
— Тогда пиши. Пиши, пока не кончится свет. А когда стемнеет — возвращайся ко мне.
Он кивнул. И взял перо.
И в этот миг он знал: вдохновение не во взглядах зала. Оно — в её молчаливом присутствии.
Конец части пятой.