Рисование

— Это дорога смерти, девочка.
Элизабет Шейн, 28 лет, заместитель представителя Объединённого Королевства в ООН, повернулась на голос. Её ярко-рыжие волосы блеснули на солнце.
— Это вы... Мне?
Сложностей перевода, как всегда, уже не возникает. Переводчик Митя потирает локоть, смотрит куда-то в сторону, но его взгляд, кажется, каждый раз возвращается к тому, что осталось от сожжённой деревни.
Лиза, или, как зовут её местные, Лызонька, даже не пытается скрыть непонимание. Перед ней старушка, будто сошедшая с какой-то рекламной обёртки, то ли шоколада, то ли молока. Она смотрит пронзительно-серьёзно, в её светлых глазах не видно боли или отчаяния. Чувства спрятаны так глубоко, что и не сковырнёшь. Вы спросите: "Как же так?". А это правильно. Более того, это единственно возможно и по-другому нельзя. Нельзя оставаться открытым всем ветрам, когда на твоих глазах горит твой дом, когда яркие вспышки белого как детские молочные зубы фосфора уносят одну за другой жизни всех твоих близких, когда, обезумевшие от боли, наполовину обгоревшие, уже почти трупы, мечутся односельчане в бликах серебряных огоньков на клубах удушливого, какого-то даже химического дыма. Не чёрного и не белого, а странного грязного цвета, грязного, как вся эта война...
Старушка не повторяет своих слов и больше не смотрит на приезжих. Она поворачивается к ним спиной и как-то странно сгорбившись уходит к обгорелым домам. До девушки, спустя некоторое время, доносится её тихий, старческий голос.
— Киииса, кисонька, иди сюда, киса...
Она зовёт кошку так пискляво, так протяжно и однообразно, что хочется заткнуть уши. Шейн думает о том, что этой кошки уже давным-давно нет в живых. Да и бабушкины дни, по сути, сочтены. В сожжённой деревне нечего есть и пить, и она неминуемо погибнет здесь. Если, конечно, они не заберут её с собой.
Элизабет всё ещё продолжала придумывать оправдания и отговорки, чтобы самой себе доказать, что они не могут этого сделать, но ноги уже сами ведут её вслед за женщиной. К пепелищу.
— Простите, вы...
Она протягивает руку, чтобы придержать старушку за плечо, но за секунду до прикосновения она разворачивается сама.
— Это дорога смерти, девочка, — она говорит спокойно, как будто всё ещё может мыслить связно. — Они все умерли.
— Кто умер? — Элизабет заставляет себя выдавить эти слова.
— Все, кто поехал туда. Все, все умерли, — в голосе старушки мелькнуло что-то до ужаса похожее на усмешку. Девушка остановилась у чьих-то обгоревших останков. Желудок знакомо скрутило от сладковатого запаха, но она в последнее время не ела ничего, кроме таблеток.
Слева, среди каких-то закопченных обломков, что-то зашевелилось.
— Кисонька! Кис-кис... Иди сюда! — принялась звать старушка. Элизабет перешагнула брёвна и приподняла какие-то железные пласты. Очень может быть, что это была крыша. Из-под них выполз, припадая на переднюю лапу, крошечный щенок. На морде, спине, боках и даже хвосте чернели проплешины сгоревшей кожи, оставшаяся шерсть, став абсолютно чёрной, вываливалась толстыми комьями. Наверное, он уцелел потому, что на него свалился целый этаж, и ни ядовитый газ, ни химический огонь не проникли под завалы.
— Кисонька! Кисонька! — никак не унималась старушка, хлопая себя по коленке. — Иди сюда скорей!
И собака, по прежнему двигаясь разве что чудом, похромала к женщине, на ходу пытаясь что-то прохрипеть. Её хвост дёрнулся в сторону, и она тут же, поджав его, заскулила от боли. Девушка заметила, что у щенка, похоже, где-то перебит позвоночник: лапы слушались плохо.
— Как он вообще может ходить? — подал голос Роберт, неожиданно объявившись где-то сзади и справа, приобнимая за плечи, успокаивая, забирая это мучительное чувство отчаяния, пряча боль и сострадание обратно на замок её души. Ирландец всегда действовал на неё отрезвляюще.
— Руки, Роберт, — почти с облегчением прикрикнула она, двигая плечами. Потом повернулась, запирая на замок ещё и вопящую совесть, затыкая ей кляп ко самые гланды и хватаясь правой рукой за левое запястье.
"Мы занесём это в общий счёт, господа" — вертелась у неё в голове странная фраза. "Да, — решила она. — Я обязательно включу это в общий счёт. Когда придёт время отдавать долги".
Белый джип свернул на широкую шоссейную дорогу, оставляя позади пожарище с искалеченными существами. Навсегда оставляя их позади.

Существует мнение, что за любую подлость нам придётся заплатить сполна. Вы знаете, что боги не верят в совпадения. Я в них тоже не верю.

Белый джип с яркими латинскими буквами на всех поверхностях и белым флагом на крыше ехал мимо блокпостов украинских военных, и пули царапали стёкла и корпус. Элизабет полулежала на полу, согнув ноги в коленях, скорчившись позади, и всё твердила про себя одно и то же. Роберт, наживший себе не один седой волос, управляя машиной под автоматными очередями, разобрал только слова про общий счёт.

Когда блокпост уже остался позади, а украинские военные прочитали латинские буковки на всех поверхностях вдоль и поперёк, с пограничного блокпоста национального ополчения прилетела одинокая пуля. Она нетерпеливо пробила лобовое стекло, прошила сидение спереди и упала девушке на живот. Та вздрогнула всем телом и посмотрела на дыру в кожаном кресле. С глухим стуком оттуда сполз переводчик Митя, ультраправый националист республики Украина. Уже мёртвый.

Она закричала.