1
Октябрь пахнет железом и мокрыми листьями.
Кажется, что он просыпается раньше города, медленно, как старик с больной спиной, тянет за собой дождь, туман, чужие недосказанности. Утро серое, даже не холодное — просто неживое. Люди ходят в наушниках, смотрят в трещины асфальта, в лужи. Каждый будто ищет что-то, что уже давно потерял. Я иду в школу. Семнадцать лет. Одиннадцатый класс.
Тело двигается по привычке, голова — как будто отдельно. В ушах — тяжёлые гитарные аккорды. Не потому, что я люблю агрессивную музыку. Просто под неё легче заглушить мысли. Под неё я почти не слышу себя. Прохожу мимо подстанции у школы. Там стена, обклеенная объявлениями: «Продам котят», «Репетитор по математике», «Танцы для детей от 4 лет». Всё такое живое, банальное, мирное. И всё это — не про меня.
У школьных шкафчиков стоит Кирилл.
Он — мой друг. Единственный. Не потому, что так получилось. Потому что он не пытался меня чинить. Не лез. Просто остался, когда другие испугались тишины.
— Ты как будто в морг собираешься, — говорит он, оглядев мой тёмный шарф, пальто и лицо, в котором, наверное, ничего не осталось от сна.
— Ну так я туда и иду, — говорю, открывая шкафчик. — Морг, где мёртвые делают вид, что живы. А учителя делают вид, что это важно.
На русском диктуют бессмысленные конструкции:
«Когда наступила осень, и ветер, перебирая листья, шептал о приближающейся зиме, дети, закутавшись в шарфы, направлялись в школу...»
Я записываю автоматически.
Слова пролетают мимо сознания, как осенние листья мимо автобусной остановки.
Рядом кто-то шепчет, кто-то чиркает ручкой, кто-то грызёт ногти.
После уроков нас вызывает директор.
Я не люблю эти вызовы. Они всегда звучат, как начало плохого анекдота: «заходит ученик к директору»
Мы с Кириллом переглядываемся.
Он спрашивает
—ты что-то сделал?
—пока нет
Директор — мужчина лет пятидесяти, уставший и почти добрый. Он поправляет очки:
— Ребята, у нас намечается мероприятие для младших классов. Небольшой спектакль — сценка про доброту. Что-то светлое, лёгкое. И мы подумали, что вы могли бы поучаствовать.
— Я не актёр, — говорю сразу. — Да и не ребёнок.
— Именно поэтому ты нам и нужен, Влад. Тебя слушают.
он запомнил тот случай когда меня заставили читать дурацкую книгу пятиклассникам.
Актовый зал пуст.
Там тихо, как в церкви, только пыль висит в воздухе, словно воспоминания о старых концертах, ёлках и уличных туфлях. Хотя звучит глупо.
Она стоит у сцены, облокотившись на край, смотрит вперёд, будто сквозь занавес.
На ней — свитер, слишком большой, словно защищает. Волосы — светлые, собраны в небрежный пучок. Бледная кожа, как у тех, кто слишком долго проводит время дома.
В ней есть странная хрупкость — не внешняя, не «милота», а что-то другое.
Как будто она собрана из стекла и молчания.
— Влад, это Алиса, — говорит директор. — Ваша сценка — «Про доброту и честность». Четыре страницы текста. Не переживайте.
Она поворачивается.
Глаза — серые, синие, непонятные. Такие, в которых трудно за что-то зацепиться. Они смотрят не в лицо, а как будто мимо.
— Я не обещаю быть супер актером. — говорит она вдруг.
Я моргаю.
Что это сейчас было?
— И не нужно, — отвечаю. — Мы же не клоуны. Нам не платят.
Она чуть-чуть, почти незаметно, кивает. Как будто поняла.
И, возможно, поняла больше, чем сказала.
Мы репетируем несколько минут. Я читаю свои реплики в полголоса, она — спокойно, без лишнего пафоса. Голос у неё низкий, уверенный, совсем не детский. Иногда она забывает слова, и просто замолкает. И в этой паузе — не растерянность,а грусть. Словно она считает, что не достаточно хорошо выступает перед пустым залом.
Алиса говорит фразами персонажа, но будто не играет, а разговаривает с кем-то в себе.
Я читаю механически — на автомате, не вникая.
Слова про доброту и честность кажутся отвратительно фальшивыми. Ведь младшие классы даже большинство не поймут из них. Посмеются и пойдут дальше заниматься ерундой.
—Иногда честность-это больно.—произносит она,глядя куда то в зал.
Пауза.
Я должен ответить. Но задерживаюсь на секунду и больше.
Она поворачивает голову ко мне. В её взгляде — что-то... колкое.
—но боль-это тоже часть правды.—говорю я, очень громко что сам испугался своего голоса.
После окончания директор нас поблагодарил и быстро ушел из актового зала.
Я поднимаю рюкзак, выхожу из зала, не оборачиваясь.
Но уже на выходе слышу за спиной:
— Ты выглядишь так, как будто боишься всего.
Я оборачиваюсь.
Алиса стоит на сцене, руки в карманах свитера, и смотрит не в меня, а куда-то сквозь.
Словно это не утверждение, а констатация факта, которую она выучила наизусть.
— А ты выглядишь, как человек, который вот вот упадет,— отвечаю я. Не грубо. Просто... честно.
Она чуть вскидывает брови. Не злится, не смеётся — просто смотрит.
И вдруг говорит:
— Завтра — в четыре. И это не я так решила.
Я киваю.
И ухожу.
На улице сыро. Небо затянуто серой ватой, и от неё капает тихо, почти медленно.
Я стою у ворот школы и не сразу иду домой.
Почему-то хочется остаться. Постоять.
Почувствовать, что я живой, а не просто школьник в переходной фазе между ЕГЭ и безразличием.
Смотрю на окна школы.
В каком-то из них — свет. Может быть, кабинет, может быть, спортзал. А может быть, её класс.
Я вдруг понимаю, что не спросил у неё ничего. Хотя, может быть, и не нужно.
Позже, дома, я долго не могу уснуть.
Кирилл пишет:
"Ну как твоя сценка?"
"Не знаю. Странная."
"А партнёрша красивая?"
"Я не понял ещё."
Он шлёт стикер с котом.
А я отключаю звук и просто лежу.
На потолке отражения от фар. Машины едут, как воспоминания. В никуда.
Я вдруг вспоминаю голос Алисы:
"Иногда честность — это больно."
И мне становится страшно от того, как правдиво это прозвучало.