6
"Я когда-то любил"
Я когда-то любил.
Это звучит странно, почти чуждо. Как будто говорю про другого человека. Наверное, так и есть. Я и тогда, и сейчас — две несовместимые версии.
Любовь была не громкой. Она не кричала, не требовала, не обещала вечности. Она просто была. Спокойная, как вода в графине на подоконнике. Ярослава... Яра.
Сейчас это имя звучит сухо. Как слово из чужого языка, которое я знал, но забыл, как его правильно произносить. Она всегда смотрела в глаза. Даже когда врала. Я не сразу понял. Или не хотел. Мне казалось, что если очень тихо и честно быть с человеком, он не разрушит. Что если держать ладонью тепло — оно не уйдёт. Ошибся.
Когда всё вскрылось, я сначала не поверил.
Сцена была... некрасивая. Не потому что она кричала — нет, как раз наоборот.
Она говорила холодно, по пунктам.
А я — впервые за долгое время — не знал, как себя вести. Я орал. Я не мог остановиться.
Меня не бесило даже предательство — меня разрушило её спокойствие.
Как будто всё, что для меня было — у неё не оставило следа. После этого я стал другим.
Нет, я не стал. Я просто отрезал всё, что было тогда.
Остался как бы в черновике себя.
***
Мы познакомились случайно — как будто кто-то сверху подбросил нас друг к другу на монетке. Орёл: она. Решка: я.
Первое время всё было наивно просто. У неё был смех с хрипотцой, как будто она всё время простужена. И какой-то взгляд — прямой, но с запинкой. Словно в ней была тайна, которую она сама не до конца понимала. Потом начались мелочи. Она задерживалась. Становилась холодной.
Меняла пароли на телефоне.
Отводила глаза.
И я всё списывал на усталость, на весну, на всё, кроме очевидного.
А потом однажды вечером — не помню, какой был день недели, только свет в квартире помню, тёплый, но чужой — она сказала:
— Влад...
— Что?
— Мне надо сказать тебе кое-что.
Я почувствовал — всё. Внутри стало холодно, как будто снег пошёл, но не снаружи, а изнутри.
Я молчал. Просто смотрел на неё.
— Я изменила тебе. Один раз. Это ничего не значит. Я... я не знаю, почему так вышло.
Я даже не почувствовал, как сел. Как будто кто-то выключил звук в комнате.
У меня звенело в ушах. Голова словно отбилась от мыслей. Только пустота.
— С кем? — спросил я.
— Влад, это не важно...
— С кем, блядь?!
Она вздрогнула. Назвала имя. Я не помню его. Не хочу помнить.
Потом мы ругались. Я — громко, без точек. Она — тихо, почти не шевелясь.
У неё дрожали губы, но она не плакала. А я хотел, чтобы плакала. Чтобы ей было больно.
Чтобы хоть как-то уравнять счёт.
Но больно было только мне.
В конце она сказала:
— Ты хороший. Просто... Прости.
"Прости". Это слово — последнее, что я от неё услышал. И, кажется, первое, что по-настоящему возненавидел. Я сидел, опираясь на колени. Смотрел в одну точку — на пятно света от лампы на паркете. Казалось, если смотреть долго, всё это исчезнет. Яра, её голос, этот вечер. Не исчезло.
Она тихо встала, будто боялась разбудить во мне что-то опасное. Я слышал, как она собирала вещи. Быстро. Нерешительно. Как будто собиралась не уехать, а убежать.
Я не сказал ни слова. Не потому что был выше. Просто не знал, что сказать, когда внутри всё рассыпалось.
После её ухода я сидел ещё долго. А потом вдруг встал, открыл окно — и курил прямо на подоконнике мамины сигареты, как в двенадцать лет.Хотя после баловства я не курил. Просто нужно было что-то держать, что-то жечь.
Больше я её не видел. Не пытался позвонить. Не искал. Она осталась где-то там, в той квартире, в том вечере, в своей правде, которую выбрала.
А я остался с тишиной. Мир после неё стал... плоским. Как будто краски выцвели, звуки стали глухими. Я перестал отвечать на звонки, не выходил из дома хоть и звучит банально.
Иногда снилась. Всегда с разным лицом — то как в начале, с озорными глазами, то чужая, холодная, будто гостья в моей голове. Я просыпался с комом в горле.
Самое страшное — не измена. А лёгкость, с которой можно сломать то, что строилось годами.
Я вздрогнул. Сон рванулся и рассыпался, как битое стекло. Открыл глаза. Потолок — чужой. Комната — тихая, полумрак, запах пива и сигарет, впитавшийся в мебель. На столе недопитая бутылка и тарелка с коркой пиццы.
Голова раскалывается. Пульс бьёт в висках, как молоток по железу.
Лёха... Точно. Мы же у Лёхи.
Вчерашняя ночь: шум, смех, тосты через край, странная философия ближе к трём утра. И перед этим — встреча с Алисой. Как будто в другой жизни.
Я сел. Пошарил рукой по полу — нашёл футболку. Натянул, тяжело вздохнул. Холодно. На кухне что-то гремит — значит, кто-то ещё жив.
Вчера я слишком много говорил. Или, наоборот, молчал. Мне казалось, что выпивка немного разгонит темноту внутри. Вместо этого она только подняла осадок со дна. Сны снова вытащили Яру из пыли памяти. Неожиданно близкой, почти осязаемой.
Иногда мне кажется, что я всё ещё говорю с ней.
Только ответы давно не приходят.
Я встал. Полы под ногами прохладные, чужие. Прошёл по коридору, придерживаясь за стену — голова всё ещё звенела, как после сильного удара. Из кухни доносился негромкий грохот — кто-то возился с чайником.
— Живой? — хриплый голос Лёхи, не оборачиваясь.
не скажу что мы с ним супер друзья как с Кириллом, но Леша можно сказать мой второй друг.
Он стоял у раковины, в помятой майке с каким-то рок-группой, заливал чайник. На столе — две кружки, банка кофе и полпачки сухариков.
— С натяжкой, — буркнул я, присаживаясь. — Воды бы.
— В холодильнике. Возьми сам. Там ещё йогурт и, возможно, салями, но она подозрительно пахнет. Рискуешь?
Я проигнорировал шутку, вытащил бутылку воды, отпил — холодная, как будто кто-то прижал ледяную руку к груди. Но оживляет.
— Ты вчера, конечно, разошёлся, — Лёха сел напротив, потянулся. — Я даже сосчитал, сколько ты выпил. Сбился после пятого.
—Я заметил что дома только мы вдвоём,—не успел я закончить как он перебил.
— Кстати! Кирюха же свалил, — сказал Лёха между глотками кофе. — Быстро. С какой-то... не знаю, Аней, что ли. Или Дашей. Уже не важно. Он ещё орал, что "жизнь коротка", пока обувался. Ты спал, как раз и другие уходили.
Я встал, потянулся, тело ломило. Уходить не хотелось, но оставаться тоже было незачем.
— Ладно. Домой.
— Не хворай.
На лестничной клетке пахло мокрой тряпкой и чем-то горьким. Мир казался приглушённым, как будто кто-то убавил звук. Я шёл медленно, не спеша. На улице солнце било в глаза — непривычное, резкое.
Люди шли мимо, говорили, смеялись. Мне казалось, что я иду сквозь стекло. Всё слишком настоящее и чужое.
Домой. Это звучало слишком громко для того места, где я жил. Но, наверное, это и было всё, что у меня оставалось.
***
Дверь захлопнулась за моей спиной с сухим щелчком. Квартира встретила меня тишиной и прохладой. Всё было на своих местах, как я и оставил. Куртку бросил на вешалку, кроссовки — пнул в угол. Прошёл вглубь, на автомате зашёл на кухню, налил себе воды. Глотки были жадными, горло будто горело изнутри.
Потом вернулся в комнату, сел на край кровати. Скинул худи. Потянулся за телефоном, но тут щёлкнул замок в двери.
Я резко повернулся.
В прихожей появился отец.
Он стоял с чемоданом, как будто не знал, он ли тут живёт или я. Выглядел уставшим, с дорожной пылью на лице. Щетина, куртка наискосок застёгнута, глаза — пустые, как вокзал ночью.
— Привет, — сказал он и на секунду замер.
— Привет, — ответил я так же буднично.
— Ты... давно дома?
— Только что.
Он кивнул. Вошёл, поставил чемодан у стены и прошёл вглубь квартиры. Разуваться не стал. Мама будет ругаться.
Я не двигался. Просто смотрел, как он идёт, потом мелькает на кухне, открывает холодильник. Как будто всё нормально. Как будто он возвращается каждый день
— Холодильник пустой, — услышал я его голос.
— Знаю.
— Надо купить что-то. Ты ешь вообще?
— Бывает.
Он вышел с бутылкой воды, сделал пару глотков и снова посмотрел на меня.
— Я думал, ты будешь в школе мне в родительский чат писали.
— Я не пошёл.
— Почему?
—не знал,—Я пожал плечами.
Он ничего не сказал. Просто опустился на стул напротив и уставился в пол.
Он сидел молча, будто собирался с мыслями. Пальцами теребил край бутылки, ногой чуть раскачивал воздух. Мне вдруг стало неуютно в тишине, но я молчал тоже. Ждал, пока он скажет.
— Я завтра улетаю, — произнёс он наконец.
Я кивнул, но ничего не ответил. Он будто ждал реакции, но её не было. Он это знал.
— Вернусь, может быть, к выпускному. Если получится.
Я посмотрел на него.
— Если не получится — тоже нормально, — сказал я тихо.
Он кивнул. Буднично. Как будто это была не сцена из жизни отца и сына, а просто заметка в ежедневнике: «вылет — утром, семья — остаётся».
— Деньги тебе оставлю. На карте. И ещё немного — в ящике, если вдруг что.
Я снова кивнул.
— С мамой поговоришь?
— Поговорю.
Он встал. Сделал пару шагов по комнате, словно ищет, что забыл. А может, просто не хотел уходить первым.
— У тебя всё будет нормально, понял?
Я молчал.
Он посмотрел на меня. Долго. А потом развернулся и пошёл в спальню.
Дверь закрылась тихо. И тишина снова стала главной в этой квартире.
***
Прошло две недели.
Ничего не менялось — в этом и была самая пугающая часть.
Я просыпался, ел то, что находил, шёл в школу, молча сидел на уроках. Возвращался — и снова тишина. Ни репетиций, ни Алисиного голоса. Она не появлялась с тех пор, как мы виделись у воды. Ни в коридоре, ни в актовом зале. Исчезла, как будто её и не было.
Я пытался не думать об этом. О ней. О том, что мог бы подойти ближе, сказать что-то другое, не отпустить тогда взглядом. Но это стало таким же фоном, как дождь за окном или шум дороги ночью — не мешает жить, но постоянно капает в голову.
Мама... Мама всё это время была в каком-то разбитом, тревожном сне.
Поначалу она просто не верила. Сидела на кухне, обнимала кружку с чаем, звонила отцу, оставляла голосовые. Спрашивала: "Ты серьёзно? Прямо сейчас? А как Влад? А как я?" — и не получала внятных ответов. Он только сказал, что "так надо", что "всё потом", и отключился.
Потом мама просто плакала. Не всегда громко. Иногда — в ванной, с включённым краном. Иногда — ночью, в подушку. Я знал, потому что слышал.
Однажды она бросила тарелку. Просто стояла на кухне, а потом вдруг запустила её в стену. Стекло разлетелось, как нервный срыв. И она не сказала ни слова. Просто пошла курить на балкон. Она делала так всегда когда ей плохо.
Иногда пыталась поговорить со мной. Но я не хотел. Не потому что злился — я просто не знал, что сказать. Мы оба не знали.
Так шли дни. Пустые. Квартира жила без нас. Как будто жила сама по себе, принимая нас за ненадёжных квартирантов.
***
В школе всё стало серым. Не то чтобы раньше она сияла красками, но теперь — просто коридоры, как трубы подземки. Люди мелькали мимо, смеялись, толкались, жили — а я как будто шёл по аквариуму.
Учителя спрашивали что-то, я кивал. Иногда писал контрольные, иногда нет. Никто особенно не лез — видели, что я как будто «не здесь». Кирилл пару раз пытался вытащить меня на переменах, спрашивал, как я, но понимал по взгляду — не надо. Отошёл. Остались только ритмы: звонок, парта, звонок, выход.
И вот один из таких дней. Пятница, кажется. Или четверг. Уже неважно. Я вышел из школы, засунув руки в карманы, и почти прошёл мимо.
— Влад.
Я обернулся.
Она стояла у ограды школы, чуть поодаль от входа. В черной самой обычной куртке, волосы распущены. Погода была ветреной, но она как будто не чувствовала холода. И это делало ее очень красивой.
— Я ждала тебя, — сказала Алиса. Голос у неё был спокойный, но не пустой. Деже чуть милый.
Я остановился, взглянул на неё, потом чуть прищурился.
— Зачем?
Она слегка улыбнулась. Устало. Немного виновато.
— Просто поговорить.
— Ну, говори, — произнёс я, чуть тише, чем хотел. Не потому что боялся — просто голос вдруг стал чужим.
Алиса шагнула ближе. Она держалась прямо, но я заметил — руки дрожат. Она спрятала их в карманы.
Алиса молчала и я молчал, оглянулся — школа будто выдохлась, как и я. В груди ощущалось странное раздражение и в то же время — непонятное облегчение.
Она вздохнула, и я увидел, как губы подрагивают.
— Я борюсь. С собой. С этим дерьмом, — сказала она, голос хриплый. — Ано и вся эта дичь...Ты не представляешь, как это тяжело.
Я молчал. Хотел сказать что-то, но не мог. В её словах было столько боли и гнева, что хотелось либо уйти, либо просто взять и обнять.
Но мы не такие.
— Почему ты мне это рассказываешь? — спросил я наконец.
Она резко посмотрела на меня, глаза горели:
— Потому что ты — единственный, кому я могу хоть как-то открыться. И это... чертовски страшно. У меня даже подруг н—
Я не дал ей договорить. Подошёл ближе и обнял.
Тонкие плечи, острые лопатки. Никакой мягкости. Только кости. Я обнимал не её — я обнимал что-то хрупкое, ломкое, будто если сильно сожму — она исчезнет.
Она вздрогнула, но не отстранилась.
— Я не отвернусь, — сказал я тихо.
И это было правдой. Хотя сам не до конца понимал.