Глава 1. Жизнь.
Мы сидим с Джоном уже довольно долго на крыльце и молчим, наблюдая как ливень размывает асфальт от пыли и листьев, что сорвал с деревьев шквалистый ветер. Я смотрю на нескончаемые потоки воды и представляю, с какой силой на меня обрушится поток грязи, ненависти и боли, если Эмили не выкарабкается, и какой будет обратный эффект, если она останется в живых. Стук ее сердца сейчас определяет мою дальнейшую судьбу.
— Стив жив, — рядом с нами на ступеньки садится Алекс и я облегченно закрываю глаза. Один из многочисленных грузов на сердце сошел, — Том тоже в порядке, пока что. Этот черт почти сразу очнулся и сам дошел до машины, пока Эмили грузили на носилки.
Меньше всего на свете я сейчас хочу знать про Тома.
— Мне позвонили из больницы, когда привезли Стива, — голос Джона издает слабую хрипотцу, он старается говорить как можно тише, видимо, чтобы не отвлекать меня от самобичевания, — Сказали, что ты уехал сразу как приехала скорая, вызвав еще одну машину к мосту на выезде.
Я молча встаю, решаясь зайти внутрь и узнать новости какими они не были, давая понять жестом Джону и Алексу, что со мной не надо идти.
Когда умерла мама, врачи сухо констатировали факт ее смерти, будто описывали неживой предмет. Для тех кто часто видит смерт, чувства становятся диковинкой, они черствеют за тонной чужих слез и потерь. Тогда я злился, но теперь понимаю, что столько смертей просто невозможно пропустить через свою психику. И когда я вижу каменное лицо врача, выходящего из операционной, во мне больше нет ненависти, я просто хочу знать правду, слова, а не его эмоции.
— Она потеряла много крови, — он говорит сразу же как только я подхожу к нему. — Нам с трудом удалось остановить кровотечение.
— Она жива? — перехожу ближе к делу, не желая слушать медицинские термины.
— Показатели стабильны, нужно следить за динамикой, но думаю, худшее уже позади.
Он хлопает меня по плечу и направляется в сторону регистрационной стойки.
— Я могу увидеть ее? — бросаю ему в след и он останавливается и поворачивается ко мне с каменным взглядом, видимо у него был крайне сложный рабочий день... и ночь.
— К ней пока нельзя, утром сможешь навестить её.
Эта ночь становится бесконечно долгой. Я хожу по коридорам больницы как прокажённый, то и дело расспрашивая медсестёр о состоянии Эмили и Стива. Одно меня радует, что мой друг пришёл в себя, и что пуля не задела сердце, куда так яростно целился Том. Его мамаша, кстати подняла на уши всю больницу, когда узнала, что Том прибыл с сотрясением. Конечно, её не пустили к нему, хоть это было и странно для меня: состояние его куда лучше чем у тех кому он навредил.
Гребаный ублюдок.
— Хоть в одном ему можно отдать должное, — говорит Алекс, когда мы вновь встречаемся на полюбившемся нами крыльце больницы. — Этот хрен, когда очнулся тогда на берегу и понял что произошло, начал кричать врачам, чтобы они сперва помогли Эмили.
Я молча достаю из кармана пачку, но сигареты все размокли после моего прыжка в воду и я кидаю её как можно дальше от себя. Джон поехал домой мне за вещами. Ему не удалось меня уговорить поехать с ним. Сырые вещи, пропитанные песком, грязью и собственной запекшейся кровью - малая плата за то чему я позволил случиться. У Эмили в доме остался мой телефон, даю пари, там полно злорадных сообщений от Ортиса.
Как можно так умело манипулировать столькими людьми? Он знал с самого начала, что запугивания Эми не останутся в секрете, неужели, он предугадал мой срыв?
— Мистер Кинг? — на крыльце появляется молоденькая медсестричка. — Там Вас просят подойти.
Очень сильно надеюсь, что это не копы, Уильям Смит не сможет не напомнить мне, что по мне плачет тюрьма. Но как ни странно в приемной нет ни одного человека в полицейской форме. А медсестра терпеливо ведёт меня по коридорам, не говоря ни слова.
— Мистер Флинн настоятельно просил Вас позвать, — говорит она, когда мы останавливаемся перед дверью палаты.
Я уже открываю рот, чтобы послать эту девушку вместе с Флинном, но вдруг резко меняю решение и смягчаю пыл. Его мать не просто не пустили к нему, это он попросил её не пускать. Я открываю дверь и сталкиваюсь с подавленным взглядом своего некогда другом. Даже это подавленное состояние не доставляют морального удовольствия.
— Адам, это был я? — его голос дрожит, а взгляд блуждает возле меня, боясь обратиться прямо мне в глаза.
— Ты болен, — во мне просыпается та самая сущность, что пробудилась после встречи с Эмили, ещё недавно я хотел его убить, а сейчас мне становится его жаль.
Он попал под влияние Дилана Ортиса, как и все мы. Тот же Рик наверняка до конца не понимает с кем имеет дело.
— Она имеет полное право рассказать все полиции, мне самое место в тюрьме, — его глаза наполняются слезами. — Меня надо изолировать.
— нет. Тебя нужно лечить, Том.
В палате нависает гробовое молчание, только слышны тихие всхлипы Флинна, грозящиеся с минуту на минуту перейти в горький плачь. Но мне нечего добавить, этому парню придётся посмотреть правде в глаза и, наконец, принять тяжелый груз ответственности за все содеянное. Мой лимит эмоций на сегодня исчерпан, я выжат до самой капли, и когда из Тома вырывается громкий всхлип, молча ухожу.
— Адам, стой, — он останавливает меня до того, как я проворачиваю ручку двери. — Это я виновен в смерте Джимми?
Слишком многое на тебя обрушится, дружище.
— Мы все виновны в смерти Джимми, — а я виновен вдвойне.