Соль Любви!

Город стыл от холода под хрустальным, сводчатым куполом неба, в самом его центре били солнечные часы. Их звука не было слышно, потому я ориентировалась по маятнику зимнего солнца. Можно, конечно, посмотреть на часы в телефоне, но разгадывать ребус солнечного времени казалось интереснее.

Я забредала в сугробы, загребая ногами снег. По детской привычке. За мной каньонами тянулись глубокие человеческие следы. Мне не хотелось приходить домой заранее, пока не вернулся Гера. Я не знала, что делать в своем доме. Сначала я приходила с занятий, ложилась на кровать поверх одеяла и смотрела в потолок, скрестив на груди руки. Зимой рано темнеет, потому я покрывалась серой пылью. Серой, невзрачной пылью. Ее трудно заметить сразу. Она маскируется под сумерки. Возвращался Гера, зажигал свет, и пыль развеивалась как дым. Я забывала о ней сразу же.

Зачем покрываться серой пылью, если можно этого избежать? Вот я и бродила по снежным сугробам.

– Катя! Катя!

Я услышала за собой чужой голос. Ко мне бежал незнакомый парень. Он остановился в нескольких шагах от меня, а я его уже узнала, хотя его загар побледнел под зимним солнцем. Я наклонила голову и улыбнулась. Его лицо заливала кровь, делая кожу похожей на чай каркаде, заваренный с корицей.

– Я Катя, – коварно сказала я. – А ты кто?

– Не узнала, – потерянно отозвался он.

Он стоял в сугробе по колено в снегу и не знал, куда девать руки. Они дрожали так же, как в то, почти забытое время.

– Узнала! – рассмеялась я.

Он стоял и молчал. Проглотил язык, совсем как я. В ту, нашу первую, настоящую встречу.

– Шляешься по сугробам? – спросила я.

– Да, – он глянул на свои ноги по колено в снегу. – Как ты.

– Нет. Не так. Я оставляю каньоны, а ты овальные дыры. К твоей стоянке труднее добраться.

– Ты стала еще красивей, – ответил он.

– Это зима, – объяснила я. – Давай я научу тебя делать каньоны.

Он рассмеялся. И мы пошли с Корицей выписывать человеческие узоры на холодной стекловате. Нелегкое это дело, выписывать узоры на снегу. Самое трудное ломать верхнюю корочку на сугробе, если она заледеневает защитной броней. Мы нахохотались и вспотели, будто перепахали весь земной шар. И свалились на сугробы без сил. Корица смотрел на меня, я на него.

– У меня нет девушки, – внезапно сказал он. – Как мы расстались, так и не было. До тебя были, после тебя никого.

– Хочешь, я сниму заклятие? – рассмеялась я.

Он не улыбнулся в ответ.

– Почему ты меня бросила? Я что, вещь? – спросил он.

Он повторил мои слова точь-в-точь. Замкнул круг. Я этого не ждала. Все забывали меня, а, оказывается, я тоже забывала. Совсем. Я не вспомнила о Корице ни разу с тех пор, как мы расстались.

– Я тебя не бросила, – сказала я. – Просто ты попал в прямоугольник солнечного света. Я их терпеть не могу.

Он вглядывался в мои глаза, будто что-то искал. Разве я могла объяснить чужому человеку, какая я?

– У меня тоже никого нет. Не думай, будто ты особенный. Таких людей полно.

– Что мне делать? – спросил он.

– Пойдем ко мне чай пить. Греться. Я не так давно выздоровела от пневмонии.

– Пойдем.

Мы смотрели альбом с репродукциями картин Петрова-Водкина. Меня завораживал этот художник. Я его не любила, но думала о его картинах постоянно, особенно в последнее время. И часто пересматривала альбом.

– Люди на его портретах и он сам – живые. А на сюжетных картинах они как тряпичные куклы. Почему так? Как думаешь?

– Не знаю, – сказал Корица. – Может, оттого, что люди в нашем воображении не такие, как в жизни.

– А воображаемые люди совсем нереальны, – засмеялась я. – Странно, что нам пришла в голову одна и та же мысль.

– Ничего странного. Эта мысль всем приходит в голову. Время от времени.

– Где твой свитер, красный с черным?

– Дома.

– Тебе надо его носить. Он делает тебя заманчивей, – коварно сказала я.

Лицо Корицы запылало кроной цветущего дерева каркаде. Он опустил глаза, но они успели сказать больше, чем ему хотелось бы. Я улыбнулась. Его глаза были цвета корицы в рамочке из ванильной глазури. Нет. Круглая, коричная шоколадка во взбитых сливках, вкуса орхидейной ванили. Неужели он меня все еще любит? Надо проверить.

– Отработки за хлеб с маслом. Целуй, – я подставила щеку.

– Ты надо мной изгаляешься? – тихо спросил он.

Корица смотрел исподлобья, как Гера.

– Нет.

Он встал и пошел к двери. Я побежала за ним и встала у двери, раскинув руки. Он надел сапоги и поднял на меня глаза. И я вдруг поняла – я дверной спаситель. Из чужой жизни шаров-инопланетян.

– Не уходи, – попросила я. – Я просто стала злая. Одна из улыбочных солнечных брызг попала мне в глаз. Как осколок зеркала Снежной королевы.

Дверь открылась, и я упала на Корицу. Короче, так нас Гера и застал. В комедии положений.

– Здравствуйте, – сказал Корица, обнимая меня.

– Давно не виделись, – ответил Гера.

Господа отужинали и поговорили о жизни. Я выпроводила Корицу и уселась за Герин стол, подперев подбородок кулаками.

– Я сегодня обидела Корицу. Короче, я над ним изгалялась.

– Кстати, он тебе подходит, – сказал Гера, глядя на свой любимый вселенский бублик, который развернулся к нам дыркой, стремящейся к нулю. Это было неплохо. Конец прошлого и начало будущего. Или наоборот. В этом трехмерном времени запутался бы сам господь бог. Я тем более.

– По бубличной теории мое отражение должно быть девочкой. Я так думаю, – сказала я и пошла спать.

* * *

Мы с Корицей шатались по городу. По старинке. Старые кварталы особенные из-за примет времени. Каждый дом не похож на другой, как человек не похож на другого человека. Дома даже одеваются как люди. Один весь в финтифлюшках, другой в деловом костюме, третий пугает каменными химерами и пыльными цветными стеклами, четвертый шагает с костылями, выстроганными из атлантов или кариатид. Наверное, разные костыли зависят от пола домов. Я так думаю. Есть даже дома-фрики. Посмотришь, ухохочешься. Хотя парадный, старый город чем-то похож на новые кварталы. Все четко вымерено и выстроено по линеечке. Сразу видно, в парадном, старом городе раньше жили правильные люди, теперь они переехали в новые кварталы.

Нам на глаза попался старик, одетый как хиппи. Он продавал самодельные детские игрушки, держа их в руках как букеты. Я увидела сердце из легкой бумаги, прибитое к палочке гвоздиками. Рядом – такая же бабочка. Я взяла их в руки, они трепетали и бились, будто живые.

– Любовь – страшная штука, – сказал Корица. – Пришпилят твое сердце, как бабочку гвоздиком. И все.

– Думаешь, страшнее смерти? – Я рассматривала расписную бабочку.

– Намного.

Я оглянулась на Корицу и рассмеялась.

– А ты взгляни на это с другой точки зрения. Жизнь намного страшнее смерти, если тебя не любят.

Он обнял меня, запустил пальцы в мои волосы и заглянул в глаза. Я улыбнулась в ответ.

– Только больше так не делай.

– Как? – спросила я.

– Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Если ты еще раз так сделаешь, у нас никогда ничего не будет.

– Хорошо, не сделаю.

– А если ты все же так сделаешь, я буду знать: ты хочешь, чтобы у нас ничего не было.

– Я хочу, чтобы ты был всегда, – легко сказала я.

Мы дошли до главной площади. Там выстроились в ряд экипажи, запряженные лошадьми. Как в старину. В морозном воздухе лошади дышали фонтаном живого пара. Целым брандспойтом. А люди почему-то тонкими струйками.

– Покатаемся, – предложил Корица.

– Давай! – обрадовалась я.

Я никогда не каталась на лошадях. Мне всегда хотелось прыгнуть в прошлое. Оказывается, это легко. Надо только прийти на главную площадь. Мы подошли к одному из экипажей. Я сняла варежку и погладила гнедую шею. Конь повернул ко мне голову, в его глазах стояли слезы. Они не капали, просто заволокли карий глаз.

– Ты чего? – спросила я.

И увидела под сбруей рану. Огромную, натертую ремнями. До мяса. Она была у него давно. Это легко понять даже немедику.

– Это что такое? – возмутилась я.

– Мы его лечим, – скучно ответил человек с рыбьими глазами. – Каждый день.

– Ему больничный нужен!

– Слушайте, вы! А кто мою семью будет кормить? Вы? Нет лошади – нет работы!

– Я вас засужу! – крикнула я. – Вот увидите!

– Суди! – заорал он. – Бездельница! Ты катаешься, я саночки вожу! Указчица чертова!

– Катя, пойдем, – Корица тянул меня назад, я отбивалась и кричала.

– Катя! Это лошадь. Не человек.

– Ты что? Ненормальный?! – я задохнулась от гнева. – Сегодня лошадь, завтра человек!

– Нормальный, – хмуро сказал Корица.

Во мне бушевал гнев, но я вдруг поняла странную вещь – лошадей я жалела больше. Получалось, я выбирала меньшее зло, большое – выбирало меня.

Или я все же права?

Бумажное сердце, прибитое гвоздиками к деревянной палочке, стало еще одной материальной точкой отсчета. Я убрала его в ящик комода к остальным. Оно немного порвалось, когда я его засовывала. Ведь оно было из тонкой бумаги. Я достала его и расправила, а потом аккуратно положила назад.

* * *

Мне приснилась косатка. Подросток. Он учился жить без мамы, но уже заглядывался на девчонок. Я почесала ему бок, он улыбнулся от уха до уха. Или не знаю, от чего до чего улыбаются косатки. Пока он улыбался, я заплыла к нему в рот и решила устроиться поудобнее, чтобы смотреть на лопасти белого корабля, кружащие буруны синего моря.

– Лопухина! Мы вам не мешаем?

Я вздрогнула и продрала глаза. Какой садист придумал занятия с восьми утра?

– Вы мне сон досмотреть не дали, Виктор Валентинович, – вредно сказала я.

Все засмеялись. Нам повезло с преподом по факультетской хирургии. Он был нормальный человек. За это его любили студенты даже старших курсов. По старой памяти. И звали ВВ, за глаза.

– Интересный? – спросил он.

– Был бы неинтересный, я бы тогда не спала.

– Грыжи! – потребовал он.

– Грыж во сне не было, – созналась я. – Только рот. От уха до уха. Нечеловеческий.

– Тогда переводитесь на ветеринарную стоматологию, – рассмеялся ВВ.

– Не знала, что у ветеринаров есть рты, – невинно заметила я.

Все снова захохотали. ВВ сдвинул брови. Я сдалась, в смысле подняла руки символом «хенде хох».

На практике у меня больной с послеоперационной грыжей. В ней помещается чуть ли не весь его кишечник. Больной смеется, она вылезает наружу.

– Лучше бы ты не приходила, Катерина, – пожаловался он. – Мне с тобой весело, оттого грыжа у меня вылезает.

– У вас просто веселая и любопытная грыжа, – объяснила я. – Ей надо знать, с кем вы общаетесь.

Он захохотал, грыжа выглянула наружу. И мы стали запихивать коммуникабельную грыжу четырьмя руками. Это было трудно, ее хозяин смеялся беспрерывно, я хохотала, и соседи по палате тоже. Меня нельзя пускать к больным, по крайней мере к этому. Я создавала лечебно-разрушительный режим. Для грыж.

После занятий я вышла на улицу и подбросила от радости шапку. Шел снег. Это единственное, что я любила в зиме. Я давно его простила за детство. Когда идет снег, всегда тепло. Особенно если такой сказочный, как этот. Пух и перья расчесанных ангельских крыльев. Потому надо ловить снежинки открытым ртом, ангел-хранитель навалит их целую кучу. Солнце прячется за снеговыми тучами и подглядывает за общением человека и неба исподтишка, это добавляет городу тайны.

– Катька! – закричал Корица. – Пошли в парк ветки трясти!

Я побежала к нему через улицу, размахивая сумкой. Плавно, деликатно, между машинами. Они вежливо уступали мне дорогу. Как в сказке.

Мы носились по парку втроем с его старым другом Беликовым. Тем самым. И били по веткам сумками. С дерева слетала лавина, и, самое главное, надо было встать прямо под ней. Иначе терялся весь смысл. Все дело в снеге за шиворотом. Без этого снега неинтересно жить. Он разглаживает морщинки в душе.

Корица смахнул с меня снег, деликатно и вежливо. Я с него. Беликов обошелся сам.

– Ко мне сегодня приходит Танька, – сказал Беликов. – На мою хату не рассчитывайте.

– Кто? – захохотали мы с Корицей. – Да она глокая куздра!

– Сами вы куздры! – оскорбился Беликов. – Я из-за вас бомжую.

Это была правда. Корица жил с родителями, его мать не работала. Я могла бы его звать к себе, пока нет Геры. Но мне казалось это неправильным по отношению к Гере. Я это чувствовала. Наша квартира только для нас двоих. Остальные приходят и уходят, мы остаемся. Потому мы с Корицей иногда встречались у Беликова, он сам согласился быть нашей добровольной жертвой. Теперь жалел.

– Завтра! – сказал Корица.

– Заколебали! – буркнул Беликов и пошел домой.

Мы засмеялись ему вслед.

– Ты кого больше любишь? – спросила я Корицу. – Кошек или собак?

– Собак, но если честно, больше кошек. Они у нас жили все время.

– Я тоже кошек.

Илья любил собак, я кошек. Люди делятся на две категории. Тех, кто больше любит собак, и тех, кто больше любит кошек. Эти категории людей пересекаются с трудом или вообще существуют параллельно. У них разные повадки, характер и образ жизни. Собаки живут стаей, кошки – одиночки. Собаки терпеть не могут кошек. Ясно, почему. Собаки ворчат, когда сердятся, а когда довольны, виляют хвостом. Кошки ворчат, когда довольны, и виляют хвостом, когда сердятся. Следовательно, все не в своем уме!

Я пришла домой и повесила пальто в прихожей. Зазвонил городской телефон.

– Привет! – весело сказала я.

– Привет, – ответил древний телефон.

У меня внутри задрожал противный, студенистый кисель.

– У меня свободный вечер. Прошвырнемся куда-нибудь?

– Нет.

– Тогда в пятницу?

– Нет.

– Как поживает твоя кукушка?

Я молчала, чувствуя, как студенистый кисель дрожит у самого горла. Из-за него я не могла говорить. Ни слова.

– Я позвонил просто так. Чтобы развлечься.

Я услышала смех и швырнула трубку.

Меня преследовал черный шар-инопланетянин. Я знала, что ему нужно. Развлечься! Всего-навсего! Я никак не могла вспомнить, как звали автора того романа. Давным-давно его воображение породило черные, гладкие шары. Они расселились по всему миру и катились по нему молча и тягостно. У них имелась одна общая примета. Они нападали из-за угла. Когда их совсем не ждешь.

Ночью мне приснился сон. Я была совсем крошечной и пыталась удержаться на качающемся бронзовом маятнике напольных часов. Удержаться во что бы то ни стало. Или хотя бы упасть в центре, под маятником. Я боролась за себя до последнего. Но потеряла силы и упала в самый темный угол напольных часов. Туда, куда никогда не попадало солнце. Я попала в черный угол забвения.