Соль Любви!

В последнее время я все время думаю о секретной душе вещей. Она манит меня своей противоположностью. Нитроглицерин понижает сопротивление артерий сердца при стенокардии, а еще применяется для производства взрывчатых веществ и бездымных порохов. Если его положить под язык, он вылечит сердце, если встряхнуть бутыль с нитроглицерином, он понизит сопротивление до смерти. Нитроглицерин – хороший парень, если, конечно, его приручить. Этого не было на лекции по терапии, просто я об этом подумала. Получается, у вещей есть двоякая тайна, но она чаще молчит. Разгадать тайну нитроглицерина можно, только содрогнувшись от взрыва. Но вспомнить уже нельзя.

Из учебного корпуса, галдя, высыпали мои одногруппники.

– Старосельцев, ты с нами? – закричала Терентьева.

– С собой, – хохотнул Старосельцев.

Все пошли по домам, я загляделась на крышу учебного корпуса. Она подоткнула снежное одеяло под бок и затихла под горелкой холодного солнца. Всем зябко и знобко, у зимнего солнца довольный вид. Оно растолкало белые облака и висит в синем небе развеселым елочным шаром. Я посмотрела солнцу в глаза, оно расплылось в самодовольной улыбке.

– Вредина! – сказала я и получила удар по макушке. Солнечный взрыв рассыпался снежными конфетти и засыпал глаза. Я проморгалась, из снежных конфетти выплыло лицо Старосельцева.

– Ты что, в детском саду? – возмутилась я, стащила шапку и стряхнула с нее снег. – Снежки вымерли еще в третьем классе.

– Третьем классе детского сада? – Старосельцев поднял брови, его зеленые глаза насмешливо прищурились. – Что у тебя за сад был, Лопухина? С магистратурой?

– С докторантурой, – буркнула я, счищая снег с пальто.

– Понятненько. Куда идешь?

– Домой.

– Хочешь прогуляться по проспекту с кастрюлькой?

– Зачем?

– Пофлэшмобить. – Старосельцев вытащил из пакета старую кастрюлю.

– Я что, ненормальная?

Кастрюля упала в пакет. Я развернулась и направилась к остановке.

– Не знаю, – Старосельцев пошел за мной. – Но лучше быть ненормальным, чем утварью.

– Какой еще утварью? – я раздражилась и убыстрила шаг.

– У испанских Габсбургов были карлики, – Старосельцев тащился за мной как привязанный. – Они числились дворцовой утварью, как домашние животные. Уродцев заводят как утварь, чтобы чувствовать свое превосходство.

– Ну и что с того?

– А ты сама себя спроси, – засмеялся Старосельцев. – Что лучше, пользоваться свободой шута или быть занудной утварью, занесенной в реестр?

– Все мобберы – шуты, – не поняла я.

– В том-то и дело. Как говорил великий Шар, вино свободы киснет, если его не пить. Пара глотков не помешает. Пойдем?

Я заколебалась, мне внезапно захотелось свободы. Старосельцев протянул мне крышку кастрюли.

– Нет. Я хочу кастрюлю.

– Ладно, – согласился Старосельцев. – Мне же легче. Не надо таскать эту дуру.

– Тогда я хочу крышку, – вредно сказала я.

Старосельцев рассмеялся.

– Спрячь ее в сумке. На проспекте мы друг друга не знаем. Увидишь парня в красном комбезе, вытащишь крышку тогда же, когда и он свои железяки. Через десять минут положишь ее в сумку и сразу двигай в сквер. Встретимся там.

– А что делать? Ну там… на проспекте?

– Ходить туда-сюда и вертеть крышкой.

– И все?

– Слушай, Лопухина! У тебя воображение есть? Хочешь, приседай. Хочешь, ласточку делай. Хочешь, бей себя крышкой по лбу!

«Утварь!» – подумала я, глядя в спину Старосельцева.

Проспект деловито облапил меня человеческими колоннами. Я застыла островом в поисках парня в красном комбинезоне. Мимо меня целеустремленно неслись скучные люди в скучных черных и серых одеждах. Чужие глаза обтекали черными точками зрачков, не задерживаясь и не соединяя. В случайной толпе люди всегда вместе и в то же время отдельно.

Из серо-черной массы вдруг выпало красное пятно и выросло в обычного парня, такого, как все. Я заглянула парню в глаза и открыла рот, будто хотела что-то сказать. Красный комбинезон прошел мимо меня, не задерживаясь и не соединяясь. Не знаю почему, но у меня сразу испортилось настроение. Я решила уходить, оглянулась и замерла. На голове красного комбинезона дурацким колпаком высился дуршлаг.

– Посторонись!

Мне с разбега бросился в глаза алюминиевый лед огромного молочного бидона, блестевший солнечными царапинами. Он уехал от меня на санках, я развернулась за ним и наткнулась на человека с ложкой во рту. Чашечка осталась внутри, а наружу, будто дразня, вырос сверкающий металлический черенок. Серьезные зеленые глаза остановились напротив, металлический черенок взлетел гранд батман и тут же сделал шпагат на языке, вернувшись вниз. Я наклонила голову, черенок оттолкнулся от языка и замер в арабеске под подбородком. Я улыбнулась, черенок мерно закачался из стороны в сторону. Я засмеялась, черенок закружился в пируэте.

– Браво! – смеялась я.

Черенок прыгнул большой кошкой, выбросив лапу вперед. Я захлопала, зеленые глаза исчезли в толпе сумасшедших, но очень серьезных людей. Зеленые глаза растворились в толпе, а мои разбежались. Серьезные люди, одетые как все, были не такими, как все. В руке девушки дамской сумочкой висит чайник, а в чайнике косметичка. У парня рыболовные крючки и связка ложек на леске. Самовар рюкзаком за спиной, в сковородке альпинистский ботинок, терка чешет спину, из сита летят разноцветные конфетти. В шляпе опятами растут солонка, сахарница, перечница и графин, в банке звенит будильник. Кастрюля – первая ударная бочка, ведро – вторая, и литаврами алюминиевые тарелки. Вся! Абсолютно вся сумасшедшая, карнавальная кутерьма под канонаду убойных ударных из несметной кухонной утвари! На меня налетело ошеломленное лицо мужчины с вытаращенными глазами, я закрыла смеющийся рот кастрюльной крышкой, как веером. Да! Другой половине серьезных людей сегодня не повезло. А может, и повезло.

– Менты! – заорали за моей спиной, и вдруг стало тихо, как в гробу. Я застыла с крышкой в руках и липким, безумным страхом внутри. Меня вмиг обтекла толпа скучных, безликих людей в скучных черных и серых одеждах, не задерживаясь и не соединяясь… Пока.

– Бежим!

Меня дернули за руку, и я помчалась как сумасшедшая, так и не успев ничего понять. Я бежала внутри липкого страха под убойную канонаду собственного сердца. Под старый-престарый марш чьей-то кухонной утвари.

– Все!

Я упала в снег у пруда без сил. С сердцем, рвущимся из груди вместе с легкими. Я лежала в снегу, надо мной высились большие деревья. Они смотрели в меня, я за них. За деревянной решеткой из крючковатых веток сияло чистое-чистое небо от края до края. Ни тени не видно на нем. И мне захотелось его обнять. Я протянула к нему руки, но наткнулась на решетку из дерева.

– Мы все еще карлики? – спросила я.

– Волнуешься? – засмеялся Старосельцев, глазея на небо.

– Немного, – я прижала ладонь к безумному сердцу.

– Значит, выросли сантиметров на пять, – Старосельцев перевернулся ко мне боком и стал похож на шахматного человека, наполовину белоснежного, наполовину черноземного. – Как говорил великий Шар, чтобы вырасти, надо уметь волноваться.

– Что за шар?

– Француз, партизан, поэт, – Старосельцев поднялся и протянул мне руки. – Вставай, замерзнешь.

Я подала ему руки вместе с крышкой.

– Крышку бросай! – хмыкнул Старосельцев. – Или душой прикипела?

– Прикипела, – я положила крышку в сумку. Она стала точкой отсчета, но какой, я еще не поняла. Старосельцев усмехнулся, я сделала вид, что не заметила.

– Какие у него стихи? У твоего Шара?

– Видишь? – Старосельцев кивнул на замерзший пруд.

Пруд блестел черным глазом воды в центре замороженных ледяных век и бровей, седых и игристых в блестках зимнего снега.

– Я люблю тебя, зима воинственных хлопьев. Нынче твой образ блестит там, где сердце его склонилось. 

– Зима воинственных хлопьев, – зачарованно повторила я. – Ты любишь зиму?

– Я всеядный и неприхотливый.

– А еще какие стихи?

– Ну, – протянул Старосельцев. – О любви, например.

– О любви? – мне вообразилось сердце, упавшее под тяжестью воинственных зимних хлопьев. – Прочти. Хотя бы одно.

– Неохота. Вернее, не помню ни одного. – Старосельцев отвернулся, его ботинок на рифленой подошве въехал в сугроб на полном ходу. – Кстати, перспектива светлого будущего у карликов есть всегда. Сама по себе. Даже париться не надо. Испанские Габсбурги вымерли от инцеста, карлики получили свободу и потеряли работу.

– Смешно, – сказала я.

– Точно! – захохотал Старосельцев. – Теперь они в лилипутском цирке! У Карабаса-Барабаса!

Дома я отыскала точно такую же белую эмалированную крышку и положила их рядом на столе. У крышек обнаружился скол на крае. Я повертела крышки, сколы симметрично разошлись кнаружи. Я повернула крышки на сто восемьдесят градусов, сколы сошлись вместе черной бабочкой с белой кружевной каемкой по краю. Симпатично.

– Крышки изучаешь? – спросил Гера.

– Коллекционирую, – отозвалась я. – А какая этимология слова «утварь»? У твари?

– Все божьи твари, – засмеялся Гера.

– В смысле, каждой твари по паре?

– Примерно.

Я засунула крышки в посудный шкафчик. Они были не из моей жизни. У совпавших крыльев бабочки этимологии не имелось.

Перед сном моя рука сама отыскала в поисковике войну за испанское наследство. Карл II оказался жертвой инцеста, вся Европа оказалась жертвой частной жизни одной семьи. Склонность Габсбургов к близкородственному скрещиванию установила новый мировой порядок и сформировала современный принцип баланса сил. Это было нелепо. Так же нелепо, как ядерный взрыв золотого ахейского яблока и город, стертый с лица земли. Я поразмыслила и отыскала в династических браках, войне и жажде власти голый прагматизм. У персидского Париса, царя Камбиза он отсутствовал. Царь пожелал жениться на родной сестре, потому что любил, жрецы сделали его желание священным. Так веление сердца одного человека превратилось в религиозно-культурную традицию, живущую и поныне. Это не было нелепо, скорее величественно. Человек шагал по небу на равных. Так и должно быть?.. Я вдруг подумала о расстрельных списках. Любых. Это… Это выглядело устрашающе. Надо об этом помнить? Или просто жить?

Я закрыла веки, передо мной явились зеленые глаза. Я вспомнила кухонную карусель и засмеялась. Мне впервые понравилось быть с толпой. Получается, совсем и не надо знать друг друга, чтобы делать общее дело.

– Надо было забрать у него не крышку, а ложку. Так было бы вернее.

* * *

Я стояла на усах живой протоплазмы. Она текла как ни в чем не бывало. Вокруг сосульки и лед на случайных лужах, на живой протоплазме льда нет. Живая протоплазма на то и живая, чтобы не замерзать. Мне стало завидно. Я часто мерзла. Я смотрела на протоплазму и вдруг увидела огромный хвост косатки. Хвост взмахнул самим собой над водой и рухнул в воду, окатив меня фонтаном брызг. Я откинулась назад и встретилась взглядом с шаром-инопланетянином.

– Как поживает твоя кукушка? – спросила я. – Кукует рецидивами?

Илья встал рядом со мной, положив руки на парапет, за которым текла река. Она казалась совсем черной. Зимой всегда так. Косатку под черной водой не разглядеть.

– Как поживаешь?

– Отлично! – Я рассмеялась. – Свободный вечер?

– Ну хорошо, что отлично. Я хотел извиниться.

– Не напрягайся. Мне все равно.

Илья резко наклонился и развернул меня к себе. Он сжимал мне плечи, давя тисками, и выедал глаза, как я когда-то Конраду Вейдту. Его голубая радужка блестела цветом красного дерева. Как у деревянного льва.

– Пришла. Ушла. Все отлично? – я услышала голос сквозь толстую вату. – Все поровну? А я как? Что со мной? Наплевать и забыть?

Я снова упала в обморок, не потому, что глядела в его глаза, а потому, что мне нечем было дышать. И из-за глаз тоже. Я очнулась в его руках.

– Твои глаза похожи на сосульки. Две длинные синие сосульки. От них стынут руки. Даже на солнце.

– Не похожи, – я закрыла лицо руками.

– Ты меня достала, – устало сказал он.

Он меня обнимал, чтобы я не упала. Или еще почему-то. Я разняла его руки и прислонилась к чугунному парапету. Он был ледянее льда.

– За что ты меня ненавидишь? Что я тебе сделала? Что?

– Какие у вас отношения с твоим Герой? – вдруг спросил Илья.

– Хорошие. Очень. А что? – у меня внутри натянулась струна.

– Насколько очень? – Илья быстро взглянул на меня и отвернулся.

– Что ты имеешь в виду?

– Я видел, как он на тебя смотрел! Ты ему кто? А?

Наши глаза налетели друг на друга на полном ходу, как два скорых поезда.

– Как смотрел?!

Он сгреб меня рукой за воротник. Его глаза щурились ненавистью.

– Как мужик смотрит на свою бабу! Это любой поймет! Что у вас с ним? Говори!

– Все! Все! Все! – я зарычала, захрипела, как безумная. – Все, что позволит твое грязное воображение! Все! Понял?

– Ты врешь? – тихо спросил он и отвернулся к реке, туда, где под черной водой прятался его двойник. С хвостом и улыбкой от уха до уха. Или совсем без улыбки. Жаль. Так жаль. Дельфин и косатка – разные люди. Совсем.
– Вру, – ответила я. – Ты зачем хвостик обрезал? Он тебе шел.

– Ты вернешься ко мне или что?

– Я же тебе надоела.

– Ты заразная. Вакцины нет. От тебя не избавиться ничем.

Я обняла его и вздохнула, как Гера. Мне было жаль нас до слез. Мы разные, и мы притягивались. Это хуже всего на свете.

– Что скажешь?

– Мне кажется, я тебя люблю. – У меня был самый несчастный голос на всей земле.

Он засмеялся, я тоже. Мы тряслись от смеха на каменных усах живой протоплазмы.

– Не повезло нам, – сказал Илья.

– Не то слово, – согласилась я.

Мы взглянули друг на друга и снова засмеялись. Два улыбающихся дельфина скакали из его мировых океанов в мои. Туда и обратно, как заведенные. Получается, им повезло. Может, нам тоже?

* * *

Я обещала Илье прийти завтра. Меня мучили сомнения. Терзали душу. Я боялась, не зная чего. Я вышла в темный коридор и остановилась у старого зеркала. Провела по нему ладонью и вгляделась в свое отражение, ища ответ. Напрасно. Зеркало было мутным хрустальным шаром. Я и себя разглядеть в нем не могла. Тогда я вернулась в комнату и вытащила из-под подушки чужое сердце. Я давно его туда положила. Моя рука снова была полна его крови. Я выключила свет, и сердце исчезло. Я его чувствовала, но не видела. Оно стало теплым от моей руки. Или моя рука стала теплой от его крови.

– Гера. Мне приснился плохой сон. Я упала с маятника в черный угол, а не посередине напольных часов.

– Это хороший сон, – улыбнулся Гера. – Если бы ты упала посередине, ты бы оказалась под тремя шестерками. Двенадцать и шесть.

– Да?

– Ты с какой стороны солнца упала?

Я вообразила себя напольными часами. Получалось, я упала со стороны восхода.

– С восхода.

– Ну, вот видишь. Это хороший сон.

– Илья просит меня вернуться. Я его видела.

– Ты этого хочешь? – после паузы спросил Гера.

Он вертел в руке ручку. Она падала и падала, Гера ее поднимал и снова вертел.

– Он – собака, я – кошка. Он сравнил мои глаза с сосульками, от которых стынут руки даже на солнце.

– Он умеет говорить комплименты.

– Это ирония?

– Нет. А как же Корица?

У меня на душе стало еще хуже. Я снова забыла о нем. Совсем.

– Корица на самом деле не Корица, – объяснила я. – У него другой запах. Не мой. Я это почувствовала сразу же. Он маскируется под корицу глазами.

– Значит, собаки?

– Есть кошки, живущие стаями, как собаки. Их львами называют. Понятно? Они даже охотятся как собаки.

– Может, львы маскируются под собак? – Гера смотрел в окно. – Или наоборот. Собаки отрастили себе гриву и кисточку.

– Нет, не маскируются, – засмеялась я. – Они парламентеры. Налаживают отношения между кошками и собаками.

– Ты уже все решила.

– Средне.

– Ты же знаешь. Я всегда с тобой. Надо будет, я вырву твоему Илье руки и ноги.

В голосе Геры я не чувствовала уверенности, словно он сомневался, как и я. Львы не собаки. Это знает каждый.

– Учи его, как китайский язык. Китайский – самый трудный, потому китаистов не так уж много.

– Попробую, – так ничего не решив, я закрыла дверь Гериной комнаты.

Бабушкина квартира кружилась комнатами вселенского бублика вокруг дыры длинного, темного коридора. Из темного коридора ведут два выхода. Один – через окно к синему небу с золотым шпилем, другой – в подъезд с тусклым, искусственным светом. Я оглянулась на свое отражение в зеркале и попала в свертку времени и пространства – два выхода сошлись в одной точке. На мне. Тогда я взяла чужое сердце и вылетела в окно, где на фоне черного неба серебрилась гигантская сосулька лунного шпиля.

Я позвонила в дверь Ильи, и меня охватила тревога. До паники. Он мог быть не один. Я вспомнила девушку, целующую его взасос. Илья меня видел и уехал, без колебаний отправив в угол забвения. Я резко развернулась и нажала кнопку сверхскоростного лифта. Мне надо было вернуться назад и подумать. Во что бы то ни стало!

Я вздрогнула, услышав щелчок замка. Илья открыл дверь, щурясь от яркого света, горевшего в подъезде нового дома. Лифт раскрыл рот, приглашая к себе.

– Где твоя метла? – спросил Илья.

– В сумке.

– Складываешь как зонтик?

Я молчала и вглядывалась в его лицо. Я не знала, чего от Ильи ожидать. Лифт закрыл рот, ему надоело ждать.

– Смешно! – Илья внезапно рассмеялся. – Думал о тебе, и ты явилась ровно в полночь.

– Это плохо? – спросила я.

– Страшно, – он осторожно коснулся губами моих губ. – Надо же. Настоящая.

Я откинула назад голову, и он окольцевал меня двумя шаманскими кругами радужки глаз. А я его своими руками, в которых прятала его сердце. Получилось, мы были на равных.

Мы лежали, раскинув руки, сдвоенной буквой «Т». Как две гороскопические рыбы, плывущие в одну сторону. Мне не было тяжело. Мы вложились друг в друга, как матрешки.

– Я хочу, чтобы ты жила у меня внутри, – сказал он, глядя мне в лицо.

Я смотрела в отражение своих глаз, удобно устроившись во рту косатки. В глазах моей зеркальной души вращались буруны синего моря, совсем как в моем сне.

– Я и так у тебя внутри.

Илья вздохнул совсем как Гера и уронил мне голову на плечо. Я погладила его по голове.

– У тебя вокруг макушки волосы пропеллером, – сказала я.

– Хорошо, что не дыбом.

– Куклачев приручает кошек.

– Ему проще. Он не человек. Он оживший кошачий тотем.

Я рассмеялась.

– Я обыкновенная. Ты просто смотришь на меня не под тем углом зрения.

– С твоим появлением в моем зрении нет углов, одни закоулки. Ты шляешься в них без зазрения совести.

Я думала о том, что это хорошо, что мы разные. Иначе мы не зацепили бы друг друга и прошли мимо, не заметив, что мы существуем на свете. Теперь Илья живет в моем подсознании, от него не избавиться ничем. Вот и прекрасно, что нам не повезло! Ни к чему учить тарабарскую грамоту. Жизнь тогда может стать пресной.