Глава 8
Два года. Два года скитаний и одиночества. Два года, отмеренных тишиной лесов и шепотом ветра. Два года, что превратили юношу в настоящего мужчину, закалили его волю, отточили его навыки. Лорису уже исполнилось восемнадцать – возраст, когда в его клане юноши становились воинами. Но восемнадцатилетие он встретил не в родных стенах, не среди близких ему людей, а под безразличным небом и в холодной пещере, где он был все эти годы.
Его искали. Не один раз. Даже Айна смогла выбраться из пут своего Клана и уйти в поиски своего любимого. Все эти два года, она непрестанно жаждала увидеть Лориса целым и невредимым, но удача ей не благоволила. Следопыты из его клана, лучшие из лучших, следовали по тусклым нитям его пути. Но записка, оставленная им перед бегством – кроткая, но твердая просьба не искать его убедила прекратить поиски. Трон, желанный и страшный, достался другому - достойному ученику, не уступающему ему по силе и навыкам. Но в сердцах членов клана он оставался лишь временным Главой, тенью на троне, затмеваемой памятью о Лорисе.
За эти годы скитаний юноша преобразился. Его тело стало более выносливым, мышцы – стальными, движения – грациозными и точными. Он научился контролировать свои Дар и Силу, сдерживать их бушующую мощь, направляя ее в нужное русло. Он научился новым техникам, познал новые знания, овладел древними искусствами недоступными даже самым опытным членам его клана. Он стал сильнее, чем был когда-либо, сильнее чем его покойный Глава, тот чьё место он должен был унаследовать.
И это пугало его больше всего. Могущество, которого он достиг – это не просто мощь, это бремя, титанический груз, который он с трудом несёт на своих плечах. Он мог бы вернуться, восстановить своё право на трон, стать Главой. Но эта мысль вызывала в нем не радость, а ужас. Ведь он ещё больше убедился, что его сила – это не только мощь, но и опасность. Опасность для него самого, опасность для клана, для всего мира. Он стал слишком сильным, слишком опасным, чтобы оставаться обычным человеком и лидером. Его путь – одиночество, вечный поиск баланса, который он, возможно, и не найдёт. Его путь – это путь изгнанника, обладателя невероятной энергией, вынужденного скрывать ее от всего мира. И лишь тишина ночного леса и безмолвие звездного неба могли быть единственными свидетелями его нелегкой судьбы.
Его дом – пещера, скрытая в глубине непроходимого леса – стал убежищем от всего мира, от его прошлого, от его силы. Сырой воздух, пропитанный запахом влажной земли и прелых листьев, не раздражал его – он уже привык к нему, как собственной коже. Каменный пол, холодный и твердый, служил ему постелью, а свод пещеры – защитой от непогоды. Огонь, потрескивающий в очаге, сложенном из камней, давал тепло и свет, превращая мрачный каменный зал в уютное, пусть и дикое, жилище.
Дни Лориса проходили в ритме тренировок. Его тело, уже достаточно сильное, становилось ещё крепче, выносливее, грациознее. Он не просто тренировался – он медитировал, познавая свою силу, контролируя её, стараясь удержать бушующую энергию в узде. Каменные глыбы, валуны, деревья – все это служило ему снарядами, на которых он оттачивал своё мастерство, доводя его до совершенства. Его движения были плавными, точными, почти невесомыми, но в них таилась сила, способная разрушить скалы.
Вечерами, уставший, но удовлетворённый, Лорис садился за свой письменный стол – грубо сколоченную из подручных материалов доску, прикрепленную к стене пещеры. Его чернильница, наполненная самодельными чернилами, изготавливаемыми им из трав и растений, служила ему верным инструментом. Он писал в своем дневнике – не просто записывал события своей жизни, а анализировал их, изучал себя, свою силу, свои чувства. Его записи – это не только хроника его одиночества, но и исследование его собственной души, борьба с внутренними демонами.
Он описывал свои тренировки, свои открытия, свои неудачи. Он анализировал свои сны, свои видения, пытаясь постичь природу своей силы, понять, как управлять ею, не поддаваясь её разрушительной мощи. Он размышлял о своем клане, о своих друзьях, о том, что он оставил позади, о том, чем он пожертвовал. Он писал о своем страхе, о своей одиночестве, о своей надежде. Его почерк был твердым, уверенным, но буквы, словно живые существа, передавали глубину его переживаний.
В этих записях, скрытых в глубине пещеры, в этом отдаленном уголке мира, он находил утешение, понимание, а может быть, даже и прощение. Дневник стал его другом, его хранителем, его свидетелем. И в каждой строчке, в каждом слове, в каждом символе таилась история его изгнания – история не бегства, а самопожертвования. История мужчины, который выбрал одиночество ради спасения мира.
Лорис сидел в своей скромной пещере, попивая дешевый напиток, что купил у бродяги. На улице шел дождь, монотонно барабаня по камням, отбивая ритм его нарастающей тревоге. Он старался не думать о доме, о башнях клана Иремия, о холодном мраморе усыпальницы. Но мысли, как назойливые мухи, сновали вокруг, цепляясь за обрывки воспоминаний, за едва уловимые ароматы горных трав и земли.
И снова – удар. Острая, пронзительная боль пронзила его висок, заставив вжаться в кресло. Мир вокруг расплылся, превратившись в хаотичное месиво цветов и звуков. Он чувствовал себя брошенным в бушующий водоворот, где течением несли обломки его памяти. Лорис попытался схватить что-то, удержаться, но всё было напрасно. Его разум кружился в вихре забытья.
Когда он очнулся, пещера была залита утренним солнцем. Голова раскалывалась, как будто кто-то разбил ее на мелкие осколки. На столе стоял пустой бокал, а рядом – разбросанные свитки. Он не помнил, как он сюда попал. Не помнил, чем занимался. Только глубокое, почти физическое ощущение пустоты и тревоги сжимало его сердце.
На руке он обнаружил глубокую ссадину, затянутую запекшейся кровью. На стене виднелся след от чего-то тяжелого, что-то проехало по ней, оставив глубокую бороздку. Паника подступила к горлу. Лорис задрожал. Он понял – это были не просто воспоминания. Это были действия, совершенные в состоянии полного безумия. Действия, которые он совершил, находясь под влиянием этого неуправляемого потока воспоминаний о клане.
Теперь он боялся не только воспоминаний, но и самого себя. Он чувствовал, как что-то темное, древнее, просыпается внутри него, словно запертый зверь, ждущий своего часа. А боль в виске, тупая, ноющая, напоминала о неизбежности следующего приступа. Лорис понял, что он один на один с этим ужасом, и никому не может доверять. Даже самому себе. Ему нужно найти способ предотвратить это, остановить поток воспоминаний, прежде чем он снова потеряет контроль и станет орудием своей собственной темной стороны. И время текло, как песок сквозь пальцы.
Сердце Лориса бешено колотилось, отбивая тревожный ритм о его ребра. Удар за ударом – сердце билось, словно птица, запертая в клетке из костей. Мысль, ледяная и острая, пронзила его насквозь: «Я настолько отвлекся, настолько потерял бдительность, что не смог почувствовать приближение чужой энергии? Неужели я стал настолько слаб?» Он ждал врага, готовился к битве, напрягая каждую мышцу, каждую клеточку своего тела. Он представлял себе стремительные движения, острые клинки, ледяное дыхание смерти. Но вместо этого, перед ним предстала… Айна.
Её волосы, словно водопад из чистого, лунного света, падали на плечи, обрамляя лицо. Свет, казалось, исходил от неё самой, освещая углы его тёмной пещеры. Её глаза, обычно искрящиеся непокорным озорством, теперь были наполнены глубокой тревогой, смешанной с чем-то ещё… с надеждой? Неужели? Дочь главы клана Упакой, девушка, которую он любил втайне, той тайной, которую он тщательно скрывал от себя самого, стояла перед ним. В его жалкой, убогой пещере, скрытой от глаз мира.
Внезапная, мощная волна чувств, как прилив, захлестнула его, заглушая страх и боль. Он хотел броситься к ней, обнять, почувствовать тепло её тела, утонуть в этом тепле, забыть обо всём. Он хотел сказать ей… сказать то, что никогда не решался произнести. Но эта внезапная, неодолимая жажда близости вызвала ещё более сильный ответ – жгучую, невыносимую боль, раскалывающую его голову на части. Она накатывала волнами, одна за другой, каждая волна сильнее предыдущей, застилая разум непроницаемой, мучительной тьмой.
Лорис стиснул зубы, лицо исказилось от боли. Он боролся, пытался подавить нарастающий ужас, но это было бесполезно. Он чувствовал, как в его голове что-то ломается, как осколки воспоминаний о клане Иремия – о доме, о мраморе, о пролитой крови, о предательстве – смешиваются с образами Айны, образуя адский, невыносимо болезненный коктейль. Памяти о вечной вражде, о потерях, о ненависти, пронзали его, усиливая боль, словно древние раны, вновь разодранные до мяса.
- Нет… не сейчас…, - прошептал он, едва слышно, голос был слабый, хриплый, словно из глубины могилы.
Айна сделала шаг навстречу. Её голос, полный беспокойства, пронзил тишину пещеры.
- Лорис, что с тобой? Что происходит? - Она протянула руку, словно желая коснуться его, утешить, помочь. Но он отшатнулся, взгляд его стал невидящим, глаза закатились, а из горла вырвался нечленораздельный крик боли, животный, полный ужаса.
- Не подходи! - прорычал он, голос, искаженный агонией, превратившийся в звериный рык. Затем, темнота накрыла его с головой, безжалостная и всепоглощающая. Айна осталась одна, в жуткой тишине пещеры, с ужасающим предчувствием того, что скрывается в душе человека, которого она любила, с осознанием того, что она столкнулась не только с физической, но и с ужасающей, невидимой болезнью.
Темнота пульсировала, билась в такт с бешено колотящимся сердцем. Лорис был погружен в пучину боли, но даже сквозь неё пробивался ужас – не физический, а тот, что прожигает душу. Он был зажат в тисках собственного разума, в клетке из кошмарных воспоминаний.
Образы мелькали перед глазами: кровавые закаты над горными хребтами, где располагались владения Иремия; холодное, безжалостное лицо его Главы, шепчущего о долге, о мести, о чистоте крови; призраки погибших братьев, их немые укоры, их невыплаканные слёзы. Все это смешивалось с образом Айны – с её мягким светом, её добрыми глазами, её нежной улыбкой. И эта смесь была смертельно ядовита.
В глубине его сознания, словно змея, извивалась чья-то чужая воля, навязчивый, шепчущий голос: «Убей её. Она из Упакой. Кровь врагов. Очищение. Долг. Убей её». Голос был хриплым, древним, пропитанным веками ненависти, передаваемой из поколения в поколение, как эстафетная палочка в кровавой игре. Это был неизвестный ему голос .
- Нет, - прошептал Лорис, голос его был слабый, хриплый, едва различимый даже для него самого. Он пытался сопротивляться, цепляясь за остатки своего разума, за воспоминания о нежности Айны, о её улыбке, о её добром сердце.
- Она не виновата, - пробормотал он, пытаясь убедить самого себя, но голос Иремия лишь усиливался: «Она Упакой. Враг. Убей её, прежде чем она убьет тебя».
Образы снова сменяли друг друга с бешеной скоростью: Айна, улыбающаяся; Айна, испуганная; Айна, мертвая. Последний образ пронзил его с особой силой, вызывая ещё более сильную боль. Лорис закричал, крик был отчаянным, раздирающим душу. Он боролся не только с болью, не только с воспоминаниями, но и с самим собой, с темной стороной своей сущности, которая жаждала крови, которая требовала жертвы.
- Я не позволю тебе, - прошептал он, голос его окреп, хотя и звучал напряженно, словно натянутая до предела струна. Он сжал кулаки, чувствуя, как вены набухают от напряжения. Он не знал, сможет ли он победить голос, сможет ли он сохранить контроль, но он будет бороться до конца, чтобы защитить Айну, защитить то, что оставалось в нём еще живым, чистым. Даже если это стоило ему жизни.
Темнота сгустилась, став почти осязаемой. Боль уже не просто разрывала голову, она проникала в кости, в самую суть его существа. Лорис боролся, цепляясь за остатки разума, как за спасательный круг в бушующем море безумия. Но голос, этот проклятый, навязчивый шепот, становился все сильнее, все настойчивее.
"Она слаба. Она беззащитна. Убей её, Лорис. Очисти свою кровь от скверны Упакой. Ты Иремия. Ты должен!" Голос звучал уже не как шепот, а как грохот в его черепной коробке, сотрясающий каждый нерв. Образы Айны, прежде ясные и теплые, искажались, превращаясь в зловещие карикатуры. Её улыбка стала гримасой, её глаза – пугающими безднами.
- Нет! - выкрикнул Лорис, голос его сорвался, хриплый и слабый, как шелест опавших листьев. Он сжимал кулаки, впиваясь ногтями в ладони до крови. Но это было бесполезно. Каждая клеточка его тела, пропитанная кровью Иремия, отзывалась на зов предков, на этот древний, кровавый ритуал мести.
"Она – угроза. Она – слабость. Убей её, и ты станешь сильнее. Ты станешь чистым. Ты станешь Иремия." Голос уже не просто говорил, он отдавал приказы, беспрекословно исполняемые его телом. Лорис чувствовал, как его мышцы напрягаются, как пальцы сгибаются в кулаки, как ноги готовятся к рывку.
- Я... не хочу..., - прошептал он, но слова звучали как отдаленный эхо, заглушенное нарастающим ревом в его голове. Он пытался вспомнить что-то хорошее, что-то, что могло бы противостоять этой всепоглощающей тьме. Вспомнить детство, не омраченное кровью и местью, но даже эти воспоминания были уже искажены, окрашены в темные тона.
Он видел Айну, стоящую перед ним, испуганную и растерянную. И он понимал, что её страх – это отражение его собственного ужаса. Ужаса перед тем, что он вот-вот совершит, перед тем, что превратит его в чудовище.
- Убей её... - прошептал он сам себе, голос уже не принадлежал ему. Это был голос проклятия, голос, который наконец-то взял верх. Его тело двигалось само по себе, подчиняясь древнему зову крови. И только отблеск отчаяния в его глазах свидетельствовал о том, что где-то глубоко внутри, под слоями ненависти и проклятия, всё ещё теплилась искра человечности, искра, которая вот-вот должна была погаснуть.
Тьма поглотила его полностью. Лорис не помнил, как он двинулся, как его ноги понесли его к Айне. Он помнил только ослепляющую боль и этот жуткий, всепоглощающий голос, который теперь звучал уже не как шепот, а как торжествующий гимн смерти. Его собственный голос затерялся где-то в глубинах его сознания, заглушенный ревом древнего проклятия.
Испуганные глаза девушки, широко распахнутые, отражали весь ужас ситуации. В них читалось немое моление, отчаянная попытка понять, что происходит, почему человек, которого она любила, превратился в чудовище. Её губы шевелились, но звук затерялся в нарастающем грохоте в голове Лориса, грохоте, который разрывал его изнутри. Она попыталась отшатнуться, сделать шаг назад, но Лорис был слишком быстр, слишком силён. Его движения не были человеческими. Они были резкими, точными, механическими – как у отлично смазанного, беспощадного механизма. Сила и Дар. Их равновесие всё же пошатнулось внутри тела юноши и он перестал контролировать себя. Это был дар и проклятие, веками накапливаемая энергия ненависти и жажды мести, выплеснувшаяся наружу, завладевшая им целиком. Его тело двигалось само по себе, подчиняясь древнему инстинкту, древнему ритуалу, заложенному в его крови, в его костях. Кинжал, как продолжение его руки, повиновался ему безоговорочно.
- Прости... - выдохнул Лорис, но это был не его голос. Это был хриплый, искаженный шепот, пробирающийся сквозь трещины его разума, голос древний, холодный, как ледяной ветер, дующий из могилы вековой ненависти. Это был голос не его, а его проклятия, прощающийся с последними искорками его собственной души, с теми немногими крохами человечности, что еще оставались внутри. В этом полушепоте, полустоне, не было ни раскаяния, ни сожаления - только холодная неизбежность.
Кинжал вошел в плоть Айны. Это был не удар, а проникновение, быстрое, точное, как удар молнии. Лорис увидел всплеск крови, яркий, алый, на фоне тусклого света пещеры. Услышал хриплый крик Айны, полный боли и немого отчаяния, но этот крик не смог пронзить глухой гул в его голове. Он чувствовал боль, но это была не только физическая боль от соприкосновения с кровью девушки. Это была боль разрыва, раздвоения, которая разливалась по его телу, смешиваясь с какой-то неестественной, первобытной радостью. Радостью, которая была не его собственной. Это была радость темной сущности, вселявшейся в него, торжествующей над ним, над его человечностью, над его волей. Она ликовала, вкушая плоды веками накопленной ненависти, и эта радость, эта чужая, жуткая эйфория, была невыносимее любой физической боли. Лорис был лишь инструментом, беспомощной марионеткой в руках собственной силы, и он это осознавал, но был не в силах изменить ничего.
Затем наступила тишина. Тишина, нарушаемая только размеренным биением его собственного сердца, которое отбивало ритм победы. Победы непонятной силы над его человеческой сущностью. Он опустился на колени, залитый кровью Айны, и смотрел на свои руки, понимая, что больше никогда не сможет отмыть с них эту кровавую печать проклятия.
В его голове звучала песня триумфа, холодная и пустая, как зимнее небо. Он, Лорис, обладатель редкого явления, как наличие и Дара, и Силы, исполнил свой долг. Он очистил свою кровь. Но цена этой победы была слишком высока. Он остался один, окружённый тишиной и собственной пустотой, поглощённый холодной, бесконечной тьмой, в которой больше не было места любви, сочувствию, или надежде. Только безумие и глухой гул в его голове, который теперь стал его единственным спутником, его единственной правдой.
В тот самый миг, когда лезвие вонзилось в плоть Айны, в сознании Лориса, словно разорвавшаяся плотина, хлынула волна забытых воспоминаний. Они обрушились на него с силой ледяного шторма, застилая кровавую картину перед глазами. Это было детство, забытое, запертое наглухо в темницах его разума, но теперь – освобожденное, истерзанное, и кричащее о мести… не о мести Айне, а о мести за себя, за потерянное детство, за смерть родителей…
Зимний вечер. Снег, густой и тяжелый, застилал все вокруг белым полотном. Четыре года – возраст, когда мир кажется бесконечным и безопасным, когда родители – это крепость, незыблемая и вечная. Мама, с её теплым, ласковым голосом, зовёт его и отца к столу, на ужин. Простая, обыденная сцена – тепло камина, пахнущий светом и домашним уютом дом… Они едят, разговаривают, смеются… Лорис чувствует себя счастливым, безоблачно счастливым. Но вот… желание поиграть в снежки, беззаботное желание ребёнка, вырывается наружу. Родители, отражая его радость, соглашаются.
Они выходят на улицу, в заснеженный сад. Смех, шум, радость… И вдруг – резкая, острая боль, сжимающая его грудь, распространяющаяся по всему телу, парализующая волю. Он, маленький Лорис, не понимает, что происходит. Он чувствует, как какая-то невероятная сила, сила, которую он не способен контролировать, наполняет его изнутри, растягивает, разрывает. Он кричит, выкрикивая свою безысходность и страх. "Мне плохо! Мама! Папа!"
И затем – взрыв. Взрыв энергии, невероятной по своей силе, разрушительной. Смертельная волна, вырывающаяся наружу, сбивающая с ног всех, кто находился рядом. Двухметровая зона, очищенная от всего живого... родители, навсегда застывшие в снегу... в крови…
Лорис падает без чувств. Его разум отказывается принимать произошедшее. Это слишком страшно, слишком невыносимо для детского восприятия. Память о том ужасе, о той неконтролируемой силе, о смерти родителей – стерта… стерта бессердечным механизмом самосохранения.
Соседи, привлеченные странным грохотом и криками, обнаруживают ужасающую картину: маленький Лорис, окруженный телами своих родителей, залитыми кровью. Зимний вечер, белый снег, и кровавые пятна, застывшие навечно. Они забирают Лориса к себе, а родители обретают последнее пристанище в холодной земле.
Воспоминание об этом дне, как осколок стекла, пронзает сердце Лориса, сбивая с ног. Он падает, лицо в крови Айны, лицо, отражающее ужас потерянного детства, и бесконечную, неизбывную боль утраты.
Кровь Айны на его руках – не просто кровь, это символ. Символ разрушения, символ его собственной неспособности контролировать себя, свою судьбу. Первая стадия – раскаяние. Не просто сожаление о смерти Айны, нет. Это глубокое, всепоглощающее чувство вины, распространившееся на все его существо. Он помнит теперь всё: и ледяной вечер, и взрыв энергии, и смерть родителей. И понимает, ужасающе ясно понимает, что мог бы этого избежать. Что даже тогда, в четыре года, инстинктивно чувствовал нарастающую силу, предчувствовал катастрофу, но был слишком мал, слишком слаб, чтобы контролировать её. Теперь же осознание этой силы, этой ужасающей власти над жизнью и смертью, смешивается с безысходностью. Он убил, уничтожил тех, кого любил. И себя самого, свою душу, похоронив под грузом этой вины.
Вторая стадия – гнев. Гнев, направленный не на себя, а на родителей. Воспоминания о том дне всплывают снова и снова, но уже под новым, искаженным углом. Он видел их глаза, их страх, их неспособность защитить его, носителя этого ужасного дара. Он понимает, что они знали. Знали о его силе, о том, что она будет расти, и что он станет опасен. Знали, что жизнь с таким даром будет для него адом, невыносимой пыткой. И всё же, не убили его. Не избавили от этого проклятия. Позволили ему жить, позволили ему страдать, позволили ему убить их. Они знали, что он станет чудовищем, и всё равно дали ему жить. Эта мысль, как ядовитая змея, обвивается вокруг его сердца, сжигая все остатки сострадания и жалости. Он ненавидит их за этот выбор, за то, что обрекли его на вечные мучения.
Третья стадия – принятие. Принятие не в смысле смирения, а в смысле абсолютного, пугающего равнодушия. Вина и гнев выжгли в нём все чувства, оставив лишь пустоту. Он убил родителей, убил Айну. Он – чудовище, достойное лишь смерти. Он не просит прощения, не ищет спасения. Ему безразлично, что будет дальше. Он понимает, что этот мир – не его мир, и он не заслуживает места в нём. Он не способен на любовь, на сочувствие, на прощение. Он – лишь разрушительная сила, воплощение смерти, и единственное, что ему остается – это исчезнуть, раствориться в бесконечности, уничтожив окончательно то, что когда-то было им, тем, кто любил и кто был любим. Он принял своё проклятие, принял свою судьбу, принял свою смерть. И в этой всепоглощающей пустоте нет ни боли, ни надежды, ни страха – только безмолвная, ледяная тоска. Смерть станет для него не наказанием, а избавлением. Освобождением от самого себя.
Мертвенная, ледяная волна, знакомая до боли, пронзила Лориса. Это была та энергия – энергия безумия, энергия разрушения, энергия что заставляла его разум пошатнуться. Ощущение знакомой вибрации, пронизывающей плоть до самых костей, вызвало в нем леденящий ужас. Осмотревшись, он увидел его – своего бывшего соратника и ученика клана Иремия, нынешнего Главу клана, того самого, которого он сам когда-то выдвинул на этот пост, полагаясь на его талант и преданность. Они всегда соперничали, неизменно сравнивая свои силы, свои достижения. Лорис всегда был впереди, всегда на шаг опережал своего амбициозного соперника.
Теперь же, глядя на юношу, на странную, мерцающую печать, которая словно чернильная змея обвивала его руку, Лорис понял. Понял всю жуткую правду, всю глубину предательства. Именно он, этот юноша, этот безжалостный выскочка, вводил его в состояние безумия, манипулируя его силой, лишая его контроля. Два года… Два года Лорис чувствовал эту энергию, эти волны безумия, которые накрывали его, толкая к неконтролируемым вспышкам насилия. Каждый раз, каждый приступ ярости, каждое кровавое деяние – всё было работой этого юноши, его тщательно спланированной интригой.
Мысль о мести, о справедливом возмездии, пронзила Лориса, заставила его сжать кулаки до хруста костей. Он хотел броситься за предателем, хотел догнать, хотел уничтожить, хотел отомстить за всё пережитое, за все эти ужасающие годы. Но тело, истощенное и разбитое, отказывалось повиноваться. Силы покинули его. Он не мог, он просто не был способен преследовать юношу.
Взгляд Лориса упал на тело Айны, лежащее рядом, безмолвно обвиняя его в смерти. Он увидел её бледное, безжизненное лицо, и его собственное чувство вины, с новой силой разразилось в груди, смешиваясь с бессильной яростью. Не было уже ни ненависти к юноше, ни желания мести. Была только огромная, бесконечная печаль и осознание своей вины. В этом ужасном, залитом кровью месте, среди отголосков его собственного безумия, Лорис принял решение. Он сам, своими собственными, дрожащими от горя руками, отнесёт тело Айны к её отцу, в её клан, и отдаст его в руки тех, кто будет скорбеть по ней. Это был его последний акт искупления. Последняя попытка утолить свою раскаявшуюся душу.
Тяжесть вины давила на Лориса, словно глыба скалы, придавливая его к земле, к этой окровавленной земле, пропитанной кровью Айны и его собственной болью. Мир вокруг сузился до размеров этой маленькой пещеры, до этого пятна крови, которое стало символом его провала, символом его поражения, символом его бесконечной вины. Сердце билось в груди, отбивая ритм безумия, ритм ужасающей, невыносимой правды. Он вспомнил ледяной вечер своего детства, смерть родителей, взрыв неконтролируемой силы... и понял, что это было лишь преддверием к нынешней трагедии. Он, носитель и дара и проклятия одновременно и смог обуздать свою силу, не смог защитить Айну. Он убил её своими собственными руками, и это осознание жгло его изнутри, разрывало на части.
Но в этом ужасе, в этой бездне отчаяния, зародилась новая мысль, новая цель. Он не мог исправить содеянное, не мог вернуть Айну, не мог повернуть время вспять. Но он мог попытаться предотвратить новые жертвы. Он мог оставить после себя правду, пусть и после смерти. Эта мысль, как проблеск света в кромешной тьме, согрела его изнутри, дала ему новый импульс, новую цель.
Его рука, дрожащая от усталости и душевной боли, тянется к обрывку ткани, к лоскуту, который случайно оказался рядом. Это был край платья Айны. Лорис бережно, словно боясь повредить нежную ткань, разворачивает его. На его глазах нет слёз, только пустота, абсолютная, ледяная пустота. Он достаёт из кармана небольшой клочок пергамента, единственный, что остался у него. Его пальцы, словно не принадлежащие ему, двигаются, вызывая невероятное напряжение. Рука дрожит, оставляя неровные, кривые линии на пергаменте.
Он пишет. Пишет быстро, отрывисто, слова сами вырываются из его души, выплескиваясь на бумагу, смешиваясь с чернилами. Он пишет о предательстве нынешнего Главы клана, о юноше, который использовал его, манипулировал его силой, подталкивал к безумию. Пишет о своих родителях, о том страшном дне в своем детстве, о том, как он стал тем, кем стал. Пишет всё, всю правду, всю горькую, кровавую правду, каждую строчку пропитывая отчаянием и раскаянием. Каждая буква выцарапана словно кровью его собственного сердца, его собственной души.
Закончив, он складывает пергамент, аккуратно, бережно, вкладывая его в карман Айны. Он знает, что его прочтут. Он знает, что это единственный способ, которым он может хоть как-то исправить ужасную ошибку своей жизни, хоть как-то предупредить другие беды. Он понимает, что его самого казнят, что его не помилуют. Он не ждет пощады, он не просит её. Он уже сам вынес себе приговор. Но смерть станет для него не просто концом, а шансом. Шансом изменить будущее, шансом предотвратить новые жертвы. Если бы они узнали правду при его жизни, может быть, он был бы ещё жив. Но он этого не хотел. Он хотел, чтобы все узнали, только после его смерти. Чтобы его смерть стала началом новой правды.
Снег, хрустящий под ногами, словно кости под тяжестью невыносимого груза, был единственным звуком, сопровождавшим Лориса на его бесконечном пути к владениям клана Упакой. Каждое движение отдавалось острой, пронзительной болью в теле, израненном не только физически, но и душой. Он нес Айну, хрупкую, безжизненную, словно фарфоровую куклу, бережно оберегая её тело от любого нечаянного прикосновения, от любого соприкосновения с суровой реальностью, которая так жестоко отобрала у него её жизнь. Его собственные руки, огрубевшие от тренировок, от битв, теперь казались ему невероятно неуклюжими, неспособными даже нежно прикоснуться к её хрупкости. Каждый шаг был мукой, каждый вдох – стоном, застревающим в горле, каждый удар сердца – ударом молота по уже и так расколотому надвое его существу. В его сердце царила не пустота, а свинцовая тяжесть, бесконечная глубина отчаяния, пронзенная острой, нестерпимой иглой раскаяния. Он был не просто человеком, несущим тело любимой женщины. Он был осужденным, идущим на казнь, неся свой собственный приговор, вынесенный им самому себе. Он шел, как призрак, бесшумно скользя по заснеженным тропам, словно призрак, вынырнувший из кошмарного сна, не способный до конца поверить в реальность происходящего. Это был не просто путь к клану Упакой, это был путь в ад.
Вивидо, глава клана Упакой, отец Айны, встретил его на границе своих владений. Его фигура, вырисовывающаяся на фоне заснеженных гор, была монументальна, несокрушима. Но его лицо, освещенное тусклым светом заходящего солнца, было маской скорби, вырезанной из самого мрамора, маской неподвижной, не выражающей ни единой эмоции, кроме ледяного, безжалостного огня. Глаза, темные, глубокие, горели не просто яростью или печалью – они горели ледяным пламенем отчаяния, пламенем мести, пламенем боли, которая разрывала его изнутри. Он не произнес ни слова, не попытался даже взглянуть Лорису в глаза. Только короткий, резкий кивок головы, жест, подобный удару ледяного молота, указал на место, где Лорис должен был положить тело своей дочери. В этом молчании, в этой невыразимой скорби, было больше жестокости, больше обвинения, чем в самых громких криках и проклятиях.
Лорис, словно исполняя последний ритуал, медленно, осторожно, уложил Айну на землю. Его руки, дрожащие от боли, от усталости, от бесконечной вины, двигались с невообразимой аккуратностью, с нежностью, с которой обращаются с самым ценным и хрупким сокровищем. Он уложил её так, как укладывают спящего ребенка в постель, осторожно расправив ее платье, сгладив складки на его нежной ткани. Он не плакал, он не рыдал, в его глазах не было слез, лишь пустота, бесконечная пустота, пронзенная острыми иглами раскаяния. Он принес ей этот последний подарок, последний прощальный поклон. Это было его покаяние, его признание, его молитва.
Воздух замер. На мгновение повисла тишина, такая густая и напряженная, что казалось, можно услышать, как бьется кровь в собственных ушах. Лорис, опустившись на колени рядом с телом Айны, чувствовал, как медленно, неумолимо, опускается на него тень Вивидо. Тень — это неверно. Это была сама смерть, овеществленная, пришедшая за ним. Он ощущал её холодное дыхание на своей шее, чувствовал железный запах крови, который уже столько времени преследовал его.
Вивидо не произнес ни слова. Его лицо, потрясенное горем, было неподвижной маской, изборожденной глубокими бороздами печали. Его глаза, темные, как беззвездная ночь, не выражали ни ненависти, ни гнева, ни даже сожаления. В них была только пустота, бесконечная и ледяная пустота, в которой отражалась вся безысходность его боли. Его рука, сжатая в кулак, держала меч. Не красивый, нарядный меч главы клана, а простой, рабочий меч, который видал не один бой, меч, который видел слишком много крови.
Движение было молниеносным, резким, точным, как удар молнии. Меч, пронзая воздух, описал короткий и смертельный дугу, вонзившись в сердце Лориса с глухим, тяжелым звуком. Не было крика, не было борьбы, не было сопротивления. Только глухой звук падающего тела и брызнувшая алая кровь, сразу же поглощенная белым снегом. Кровь Лориса смешалась с кровью Айны, слившись в одном кровавом пятне, став последней точкой в их общей трагедии.
В этом быстром, решительном убийстве не было ни капли жестокости, ни капли зверства. Это была чистая, холодная, невозмутимая расплата. Вивидо, сломленный горькой истиной, не желал долгих мучений, не желал ни суда, ни разбирательств, ни пыток. Для него смерть Лориса была единственным справедливым наказанием, единственным способом утолить невыносимую боль потери. Тело Лориса упало рядом с телом Айны, окутанное белым снегом, похороненное под грузом невыплаканных слёз и невысказанных слов. Смерть стала для них одинаково холодным и беспощадным пристанищем.
Два дня. Два дня скорби, два дня, когда мир клана Упакой был окутан густым туманом горя и недоумения. Два дня, которые понадобились, чтобы первые волны отчаяния немного утихли, уступив место горькому осознанию. В тишине, пропитанной ароматом снега и горечи утраты, началось расследование. Обыск тел погибших выявил крохотный, смятый листок пергамента, спрятанный в кармане Айны. Записка Лориса.
Когда старейшина клана, дрожащими от волнения руками, развернул пожелтевший от крови пергамент, слова Лориса, написанные корявым, дрожащим почерком, пронзили всех, кто присутствовал, словно ледяные стрелы. Это была не просто исповедь, это была раскрытая истина, ужасающая в своей простоте и беспощадности. Слова, выжженные на бумаге отчаянием и раскаянием, рассказывали о предательстве нынешнего главы клана Иремия, о его коварном плане, о манипулировании силой Лориса, о его превращении в орудие чужой воли. Каждый абзац, каждая фраза — это удар молота по давно уже рухнувшему фундаменту привычной реальности. В записке не было ни оправданий, ни просьб о прощении – только голая правда, горькая, как полынь, жестокая, как зимний ветер. И эта правда обрушилась на кланы Упакой и Иремия всей своей тяжестью.
Тот, кто считался образцом верности и преданности, тот, кто стоял во главе клана, оказался предателем, манипулятором, холодным и расчетливым убийцей. Эта новость, как лесной пожар, стремительно распространилась по всем уголкам клана, вызывая шок, негодование, ярость. Последствия были молниеносными и беспощадными. Предатель был лишен своего поста, как сорняк, вырванный с корнем. Его торжественное отречение от власти прошло в атмосфере сдавленного негодования и презрения. Без долгих разбирательств, без суетливых попыток оправдаться, он был брошен в темницу, в тесный, холодный каменный ящик, лишённый всех привилегий, всех почестей, всех иллюзий величия. Его охраняли лучшие воины, его держали в строгой изоляции. Через сутки состоялся суд. Не было сложных разбирательств, долгих прений. Приговор был вынесен мгновенно: смерть за измену и предательство. Его имя было вычеркнуто из истории клана, как нечто постыдное, что должно быть забыто. Его существование стёрто из памяти, словно его никогда и не было.
Между тем, история Лориса обретала новую окраску. Из убийцы он превратился в трагическую фигуру, в невольную жертву. Его поступок, его жертва, его глубокое и искреннее раскаяние, стали ясны всему клану. Его последняя записка, его попытка искупить свою вину, пусть и посмертно, вызвала у многих сочувствие и даже уважение. История о том, как он, сломленный проклятием, пытался всё исправить, как боролся со своей судьбой, стала легендой, передаваемой из уст в уста. Его имя, когда-то вызывавшее страх и ненависть, теперь стало синонимом трагической судьбы, синонимом невольной жертвы. Он стал символом невинно погибшего воина, воина, который в своей смерти искупил свою вину. Память о нём нашла своё пристанище не в забвении, а в сердцах тех, кто понял его страдания и его жертву. легендой. Из предателя, убийцы, он превратился в героя. Героя со сложной, трагической судьбой, который поплатился за чужую вину своей жизнью. Его тело обрело покой на кладбище героев клана Иремия, среди тех, кто отдал свою жизнь во имя защиты и спасения. Его имя теперь будет вечно связано с памятью о клане Иремия, и с его последним, горьким актом искупления.
Снег падал, покрывая свежую могилу Лориса тонким, белым покрывалом. Могила была скромная, без помпезных украшений, лишь простой каменный крест, на котором было высечено лишь имя: Лорис. Два силуэта, темные и неподвижные, выделялись на фоне белого снежного поля. Это были Шици, мужчина, который когда-то привел Лориса в клан Иремия, и Мейр, его учитель и лучший друг.
Молчание между ними было тяжелым, густым, пропитанным горечью утраты и горьким привкусом неоправданных надежд. Шици, склонив голову, смотрел на крест, его лицо было скрыто капюшоном, но из-под него проступала печаль, глубокая и неподдельная. Он не пытался вымолвить ни слова утешения, не пытался скрыть свою боль. Горе было слишком большим, слишком всепоглощающим.
Мейр, стоявший рядом, медленно провел рукой по холодному камню креста. Его глаза, обычно полные энергии и мудрости, были тусклыми, словно потускневшие драгоценные камни. Он знал Лориса всю его жизнь, видел его взлеты и падения, его сомнения и победы. И теперь, глядя на его могилу, понимал: Лорис до последнего пытался бороться со своей судьбой, пытался найти искупление, пытался стать лучше. И эта борьба, эта жертва, была не напрасной. Его смерть открыла правду, и это стало его посмертным подвигом.
Никто из них не нарушил тишину. Снег продолжал падать, покрывая землю, покрывая могилу Лориса, словно пытаясь укрыть под своей белизной всю горечь этой утраты, всю трагедию его жизни, превращая её в нечто нереальное, что-то, что с трудом можно осознать. Они стояли молча, склонившись перед памятью о своем друге, о герое, погибшем не во славе, а в искуплении. Их молчание было самым лучшим, самым полным прощанием.