АлгебраЛюбви

В конце апреля пришло время отправляться в Пятигорск.

К дате выезда я обзавелась новой одеждой, бижутерией, рюкзаком и первой в своей жизни косметикой. А еще постриглась и покрасила волосы: сменила свой бесцветно-мышиный оттенок на рыжеватый «золотистый марципан»! Часть этих обновок была вознаграждением от девчонок за связь с Костей, остальное оплатила мама. Обычно экономная, в этот раз она согласилась, что для такого важного события, как поездка на всероссийскую олимпиаду, мне следует приодеться. Конечно, новые тряпки и украшения никак не помогли бы решать задачи по алгебре и геометрии... Да и предназначались они вовсе не для того, чтобы красоваться в плацкартном вагоне или перед листом с заданиями. Собираясь в Пятигорск, я думала прежде всего о том, какой меня увидит Костя. Но в глазах мамы и бабушки, а также перед ревнивыми одноклассницами я располагала благовидным предлогом для прихорашивания: какой, мол, Соболевский, не могу же я показаться перед светилами математики замарашкой!

Провожать меня на поезд пришла вся женская часть нашего класса.

– Ничего себе! – шепнула бабушка, с которой я явилась на вокзал. – Это все твои подруги?

– Ага, подруги, – хмыкнула я. Растолковывать старшему поколению все тонкости взаимоотношений в молодом коллективе не было ни времени, ни желания.

– А что ж ты уже два года на день рождения ни к кому не ходишь? – удивилась не почувствовавшая моей иронии бабушка. – Важничаешь, что ли? Задаешься? Одноклассниц обижаешь?

– Обидишь их, как же...

– А то я не вижу! Девчонки к тебе вон как ластятся, со всей душой, а ты все одна да одна! Тоже мне гордячка! Вот в наше время...

– В ваше время и вода была мокрее, и трава зеленее, и правительство о народе заботилось! – быстро подвела я резюме всем обычным бабушкиным высказываниям. – Все, пока! Счастливо! В вагон не ходи, я тебе из окна помашу!

– Грубиянка, – вздохнула старушка.

Кажется, она так и не поняла, из-за чего мне пришлось нагрубить. Ведь продолжайся этот разговор еще пару минут – и я бы, наверное, заплакала! Бабушке ведь было невдомек, что все наши девчонки пришли на вокзал отнюдь не ради меня, а чтобы лишний раз повидать своего драгоценного Костеньку. И надо же ей было выдумать эту глупость про дружелюбных одноклассниц, мечтающих о моем обществе, и про меня задаваку, отказывающуюся ходить к ним на дни рождения! Да если бы меня туда хоть кто-то пригласил!.. Если бы я вообще что-то значила сама по себе, а не в качестве посыльной к Соболевскому!..

Впрочем, все эти грустные мысли покинули меня очень быстро. Какое мне дело до одноклассниц и всей их скучной возни, если я еду в Пятигорск с самой лучшей компанией из возможных, а они остаются тут, чтобы молча завидовать?! «Провожающие, покиньте вагон! – объявила толстая проводница. – Отъезжающие, проверьте, не остались ли ваши билеты у провожающих!» Бабушка стояла под окном плацкартного вагона и махала мне рукой с таким трагическим выражением лица, словно я отправлялась в последний путь. Столпившиеся вокруг нее одноклассницы изо всех сил пялили глаза на мое окно, пытаясь разглядеть в нем Костю. Им это никак не удавалось: Соболевский сначала запихивал сумки на третью полку, а потом уселся к самому проходу, открыв сборник логических задач. Девчонки под окном подпрыгивали, толкались, пытались залезть на вагон, отпихивали друг друга... А Костя так и не обратил на них ни малейшего внимания. Тогда одноклассницы жестами стали требовать у меня подозвать его. Попова даже на мобильный позвонила.

– Что, трудно Соболевского к окну позвать? – гавкнула она без всяких предисловий в ответ на мое «алло».

Я повернулась в сторону Кости и открыла рот... Но в этот момент поезд тронулся, и несколько секунд спустя ни бабушки, ни девчонок за окном уже не было.

По правде говоря, это путешествие на поезде было для меня вторым в жизни. Первый раз имел место лет восемь назад, когда мы с мамой катались в гости к каким-то родственникам в Сибирь. Не стоит и говорить, что я была еще такой маленькой, что в моей памяти от этой поездки осталось лишь несколько бессвязных деталей. Сейчас я впервые ехала в поезде самостоятельно, без родителей. Так что не буду скрывать: этого путешествия я слегка побаивалась.

Но все оказалось совсем не страшно! Через пару часов после отправления я уже сожалела, что наша дорога в Пятигорск не будет вечной, и наслаждалась самым приятным обществом в мире.

Общество это состояло, разумеется, прежде всего из Кости Соболевского. Парнем он оказался не только умным и симпатичным, но и общительным. Игорь Аркадьевич тоже располагал к себе: командовал твердо, но вежливо и как-то сразу вызывал к себе уважение. А еще с нами ехал забавный парнишка по имени Лева Шаевич. Он тоже учился в «Семерке» и занял первое место по округу среди десятых классов. При этом Леве было всего лишь тринадцать лет – он был моложе нас с Костей! Из дальнейших разговоров стало ясно, что этот вундеркинд пошел в школу с пяти лет, из второго класса сразу перепрыгнул в четвертый, из пятого – в седьмой, из седьмого – в девятый. Он писал компьютерные программы, имел первый разряд по шахматам, собирался поступать в Кембридж... и при этом был ужасно маленьким и смешным. Лева постоянно красовался и рисовался. Со мной он старался быть изысканно-любезным, как английский джентльмен. И, хотя было очень похоже, что за этими делаными ухаживаниями юный гений скрывает то, что истинный интерес к девушкам у него пока что не проявился, мне Лева сразу понравился. С ним было весело.

Кстати, об ухаживаниях. Поскольку я была единственной дамой в компании, и учитель, и ребята стали обо мне заботиться. Помогали открыть ящик под нижней полкой, приносили кипяток из титана, позволили первой выбрать себе лежанку. Я, конечно, взяла нижнюю. Дома бабушка и мама много наговорили насчет того, что верхняя полка – это кошмар, залезть на нее мне будет не под силу, а если и удастся, то ночью я непременно с нее свалюсь и переломаюсь. Игорь Аркадьевич устроился напротив меня, Костя с Левой предпочли спать наверху – ну, им, мальчишкам, так и полагается. Таким образом, вчетвером мы заняли ровно одно купе – если, конечно, можно говорить о купе применительно к плацкартному вагону. Напротив нас, на боковушках, ехали две тетки – толстая и тощая. Едва поезд тронулся, тощая начала рассказывать своей попутчице о привидениях, экстрасенсах, целителях и необходимости чистить карму. Та, раскрыв рот, слушала, кивала и сетовала на то, что «а от народа-то все скрывают».

Костя хотел, как он выразился, «разоблачить мракобесов», но Игорь Аркадьевич велел ему не вмешиваться. Сказал: «С такими спорить – только нервы трепать» – и выдал нам всем по задаче. Потом по второй, по третьей, по четвертой... В общем, так, за геометрией и алгеброй время до вечера и прошло. Прервались мы только однажды – чтобы залить кипятком китайскую лапшу и поделиться друг с другом разной вкуснятиной, взятой из дому. Поели – и снова вернулись к задачам. Собственно, проводить время за поиском иксов и игреков нас вполне устраивало: и самим интересно было, и к олимпиаде подготовиться хотелось, и все попутчики только и делали, что хвалили нас. Они-то привыкли, что подростки в поезде – это постоянный шум, гам, мат, пиликанье телефонов, тупая музыка и так далее! А тут – на тебе, такие ангелочки! «Мечта родителей», как сказал один дяденька в трениках, проходивший за кипятком.

В общем, путешествие протекало благополучно. Вот только меня беспокоила одна мысль. Одноклассницы надавали мне кучу посланий для Соболевского и просили вручить их как можно скорее и строго конфиденциально, без лишних глаз. Улучить момент, когда рядом не было бы ни Игоря Аркадьевича, ни Левы, мне никак не удавалось. А еще мучил вопрос: а стоит ли вообще отдавать эту любовную «почту»? С одной стороны, обмануть девчонок – это низко... А с другой – зачем помогать соперницам? Ведь я же вроде как решила добиваться Кости для себя...

В конце концов совесть пересилила личные устремления. Когда в одиннадцатом часу вечера проводники убавили свет и решать задачи без риска ослепнуть стало невозможно, мы улеглись по полкам. Игорь Аркадьевич задремал, Лева вытащил крохотные карманные шахматы на магнитной доске и начал играть сам с собой, Костя включил в плеере какую-то музыку. Через десять минут он вытащил наушники и отправился в сторону туалета: не того, что у купе проводников, а заднего, возле которого находится закрывающийся ящик с мусором, на котором очень удобно сидеть. «Вот она, возможность!» – поняла я. Вытащила из сумки пачку посланий, сунула ноги в резиновые шлепанцы, специально купленные для поезда, и последовала за Костей.

Почти весь вагон дремал, только наши ближайшие соседки с боковых полок продолжали свою беседу. «Воду надо пить не простую, а отрицательно заряженную, – повествовала тощая тетка. – Такая есть только в Париже и в Гималаях. А из крана у нас положительно заряженная течет. От нее все болезни, от нее лейкоциты в крови и миокард в сердце! От нее мужики умирают! И обезвоживание – тоже от нее!» Толстая попутчица восхищенно взирала на своего «лектора» и поддакивала: «Да-да... А от нас-то скрывают! Правительство-то молчит!» – «Правильно, – кивнула ей худышка. – А у нас потом обезвоживание. И от обезвоживания отеки!» – «У меня кругом отеки!» – вздохнула толстая, грустно продемонстрировав свое пузо, дожевав кусок колбасы и потянувшись в сумку за новым. Проходя мимо них, я с трудом подавила смешок.

Соболевский улыбнулся, когда, выйдя из туалета, увидел меня, сидящую на мусорке, и удивился, когда заметил в моих руках пачку писем.

– Это что? – насмешливо спросил он, указывая на них и, кажется, уже догадываясь. – Ты с ними в туалет пойдешь?

– Нет... – я опять смутилась, но уже не так сильно, как тогда, в день нашей первой встречи. – Это тебе... письма... от наших...

– Что?! Снова от ваших девчонок? – удивился Костя. – Они что, так и не успокоились?

– Какое там – успокоились! Ты же видел, какая делегация явилась провожать тебя на вокзал! Удивительно, что они не передрались там. Хотя, может, и передрались, когда мы уехали...

– Хм... А я-то думал, это они тебя провожали, – ответил Костя, присаживаясь возле меня. – Все-таки попадание на всероссийскую олимпиаду – существенное достижение, особенно для вашей школы. Думал, ты там стала звездой класса.

– Звездой! Ну, конечно! Я интересую одноклассниц только из-за того, что знакома с тобой – их любимцем. А так я для них вообще не существую!

– М-да... Я должен был догадаться, – вздохнул Костя. – В таком коллективе, как ваш, интеллектуальные способности вряд ли в почете.

– А откуда ты знаешь, какой у нас коллектив?

– Да все знают! Если ваши мимо ходят, вечно мат стоит. Нас даже учителя вашей школой пугают: говорят, мол, если домашку делать не будете, вас отчислят, в сто сорок вторую пойдете!

– Вот, значит, как ты к нам относишься... – Слова Соболевского были мне неприятны, хотя я и понимала, что они справедливы. – А письма-то будешь брать?

– Ну возьму, раз тебе поручили их мне отдать! Прочитаю даже. В поезде всякое чтиво интересным кажется. Только не хочу никого обманывать: с вашими девчонками я встречаться не буду. Так им и передай.

Я вздрогнула. Сначала от радости: мои одноклассницы не интересуют Костю! Но в следующую секунду радость сменилась досадой и опасением: «Что, если под «вашими девчонками» Соболевский подразумевает и меня тоже?» Вслух же я спросила:

– Почему?

– Да знаешь... Поглядел тут я на них... Как-то не очень... – туманно ответил Костя.

– Но Лариска же красавица. И Светка ничего, – сказала я, надеясь хотя бы узнать немного о вкусах этого привередливого принца.

– Красавица? Не знаю, кто из них там Светка и Лариска, но ни одного симпатичного лица в сегодняшней толпе, равно как и в толпе, встречавшей меня из школы, я не заметил! На них же ни одной мысли не написано!

– В каком смысле? – не поняла я.

– Да в таком, что глупые они! И это видно!

– Видно? Как?

– Да по всему! И по выражению лиц, и по тому, какодеты, и по речи! У них через каждое слово «типа» и «как бы»! А в том письме,которое ты мне в лицее передала, вообще