Око 2

Прошло два месяца с этого злополучного новоселья. На дворе был очень теплый, даже слишком теплый декабрь. Вокруг стояла атмосфера приближающихся праздников.
Последний месяц вся школа только и делала, что готовилась к предстоящему балу, организованному режиссером театральной студии и Ксенией Сергеевной, учительницей литературы.

Лиля знала весь актовый зал и все закулисье как свои пять пальцев, и пока девчонки из параллели и младших классов сновали туда-сюда, в поисках то плойки, то запасных туфлей, то пластыря, то пудры, она вальяжно расхаживала по костюмерной, не упуская ни одного зеркала. Отражение поражало Лилю каждый раз, когда девочка сталкивалась черным сияющим взглядом сама с собой.
Школьный предновогодний бал обещал пройти потрясающе: несколько разученных танцев, шикарные платья, огромный выбор музыкального сопровождения, учителя с телефонами, готовые снимать все происходящее на видео, а самое главное – мальчики во фраках и с прическами.
На Лиле было прекрасное платье девятнадцатого века, взятое в аренду где-то в Перово (ради своего наряда она преодолела огромный путь с Ботанического сада до Шоссе Энтузиастов, а ведь его еще везти обратно).
Голубая юбка струилась и падала ей в ноги, обутые в совсем небольшие белые балетки, кружевные рукава обвивали её загорелые предплечья, а слегка синеватый поясок подвязывал и без того тонкую талию. Эдельвейс кружилась, что-то напевая себе под нос, не заботясь, что девчонки из параллели, не знающие её причуд, сочтут её странной.
Лиля поправила свою прическу, ради которой ей пришлось встать сегодня в шесть утра – она аккуратно убрала выпавшую прядь золотистых кудрей обратно под пыльно-розовую заколку в виде цветка. Выбор украшения дался ей легко, ведь никто не сомневался, что на голове у неё будет красоваться лилия.
Она сделала ещё один поворот, чуть не задев короткостриженную брюнетку из одиннадцатого «Б».
– Ты чего? — усмехнулась девочка, попытавшись сдержать то ли агрессию, то ли улыбку. Считать её эмоции у Лили получалось с трудом, ведь мадам то вскидывала густые брови, то хмурила их, щуря два чёрные как смоль глаза.
В её взгляде Эдельвейс уловила что-то похожее на Ходакова. Эти переменчивые эмоции и легкий огонек в глазах, который вот-вот загориться ярким пламенем она не могла перепутать ни с чем.
– Прости, я не заметила тебя. – Лиля широко улыбнулась и тут же отвернулась в сторону, чтобы больше не смущаться под взглядом брюнетки.
Девушка прошла вперед и слегка задела Эдельвейс плечом. Сначала Лиле показалось, что это было не нарочно, но потом она обнаружила, что места для прохода у брюнетки было вполне достаточно. Лиля фыркнула и отвернулась:
«Видать, все чернобровые меня до смерти ненавидят!»
Эдельвейс начала новый поворот и тихонько запела себе под нос:

Не сгори, не околей
Вся ку-ку-куха моя, песенкою лейся*

Вдруг, из костюмерной соизволила явиться Диана. Она широко улыбнулась и побежала к подруге.
Лиля обвела её нежным взглядом, таким, каким могла смотреть только она. В её благоговейном лице читалась вся любовь, вся забота, которая таилась в сердце.
На Диане было темно-зеленое платье с пухлыми рукавами-фонариками и небольшая чёрная накидка. Ладова немного отряхнулась и щенячьими глазами взглянула на подругу:
– Мне совсем не нравится. Когда мы примеряли, было лучше. – пробубнила она и уткнулась носом в Лилькину грудь. Для этого действия Диане пришлось слегка наклониться, потому что и без того низкая Эдельвейс без громадных ботинок была ниже Ладовой почти на пол головы.
– Замечательно выглядишь, замечательно. – прошептала Лиля и несколько раз обмахнула Диану перьевым веером.

Из актового зала заиграла музыка и безмятежный голос Ксении Сергеевны пригласил ребят на бал.

Все девушки, ежедневно снующие по школьным коридорам в широких джинсах и огромных кофтах на секунду почудились Лиле частью огромного сверкающего под светом солнца ручья, текущего в темном лесу. Каждое движение одноклассниц и незнакомых девчонок виделось Эдельвейс таким нежным, таким ласковым и женственным, что волей-не волей, ей самой вдруг захотелось стать частью этого ручейка. И она полилась, словно всегда была такой, словно всегда эта музыка в играла в её голове и словно всегда вокруг все девчонки были такими.
Нежный вальс, который, к своему стыду, Лиля не знала, заставил её пуститься в танец с первых же слов объявления бала. Её подхватил под руку какой-то прыщавый паренек из десятого «А», и она кружилась вместе с ним, забыв обо всех невзгодах. О непогоде за окном, о проблемах Вадима, о любви, о ненависти, о приближающихся экзаменах и поступлении в театральный.
Лишь стоило ей оказаться рядом с каким-то совершенно неизвестным и непривлекательным мальчишкой, как она по-настоящему оказалась в девятнадцатом веке и кружила так, будто с детства готовилась к своему первому балу. Ноги сами несли её, и вокруг все было так светло и мирно, что жизнь на языке на вкус стало сладкой – не такой сладкой, чтобы её хотелось запить крепким черным чаем, а такой, как клубничная жвачка «Love is...»

И так, прошло полчаса с момента запуска гостей, а произошло уже куча всего – и эффектная постановка театральной студии с дуэлью, и игры со шляпой, и целый ряд скандалов и интриг, заботливо принесенных Лиле на ушко Дианой. Эдельвейс парила над залом, едва касаясь балетками пола и меняла партнера за партнером, лучезарно улыбаясь каждому.
Отвальсировав, наконец, с Максимом, который в этот день был особенно хорош в танце (обычно он отдавливал Лиле ноги на репетициях), Эдельвейс проводила взглядом лучшего за сегодняшний день партнера и осталась стоять у окна, обмахиваясь ветром. Чувства захватили её, хотелось кружиться бесконечно, ласково отбивая ритм музыки мягким каблучком об пол.
Она отвернулась от зала и взглянула в окно. Ей был необходим свежий воздух после всех этих танцев в корсете, пережимающем ребра. Лиля сделала глубокий вдох и не успела выдохнуть, как в глазах у неё потемнело и к горлу подступила легкая тошнота.
Рядом тут же оказалась Ладова, которая схватила Эдельвейс под руку и распахнула пошире окно (настолько, насколько позволяла открывать его администрация школы). Диана слегка распустила Лилин корсет и начала интенсивно обмахивать её веером.
Позади, Ладова услышала знакомые голоса, но не уловила суть разговора, так как была гораздо сильнее обеспокоена состоянием подруги.
– Да заткнись, дитя индиго, я тебе сколько раз повторял, пародия на аутиста, я сюда пришел только чтобы похвастаться перед нищими одноклассниками своим новеньким костюмом, но ни как не ради плясок с прыщавыми школьницами! – бубнил первый голос.
– Да ты просто ссышь, вот и всё. Ничего они не прыщавые. Ладно, я понимаю, Лизу ты звать не хочешь, но хоть к Свете подойди, она одна стоит! Сейчас как придет Алексеев и всё, плакали все твои надежды потрогать женщину хоть раз в жизни. – прозвучал второй голос и разразился заливистым смехом.
– Да клал я на твою Свету, она не захочет со мной танцевать! – рявкнул первый голос.
В ушах Дианы засвистела ужасная тишина и вдруг нарушилась нежным голоском, оказавшимся возле первых двух.
– Ты не хочешь потанцевать? – промурлыкал третий голос и тут же удалился вместе с кем-то ещё, но Диане это было неизвестно.
Наконец, Эдельвейс пришла в чувства и заставила Ладову вновь затянуть ей корсет. Вопреки советам Дианы, Лиля все-таки уговорила её поправить наряд и отпустила продолжать наслаждаться балом.
Эдельвейс прикрыла глаза и отошла от подоконника, как вдруг почувствовала, что на её талии отказалась чья-то сильная и теплая рука. Она посмотрела на своего нового кавалера и вся сказка вокруг обрушилась, оказавшись обыкновенной школьной самодеятельностью. Учителя, благоговейно говорившие с учениками, начали гавкать на них за то, что те вечно бегают за кулисы и портят «картинку» для видео, девчонки в прекрасных платьях делали широкие шаги, а через вырезы было видно их кривую прыщавую спину. Лиля услышала, как музыка не струиться, а заедает на некоторых моментах из-за неполадок с колонками, а парни в прекрасных костюмах шаркают своими туфлями по полу.
Эдельвейс взглянула в карие глаза спутника и выражение её лица приняло наиотвратительнейший вид. Напротив неё стоял Арсений, мать его, Ходаков.
Они принялись танцевать и эмоции за минуты их вальса менялись практически каждую секунду: от ненависти и злобы, исходящей от Арсения, вечно кривившегося и наступающего Лиле на ноги, до сладостного восторга от его щенячьих глаз и по-особенному нежного аромата духов.
Каждый миг, проведенный в объятиях Ходакова ощущался Лилей по-новому и всё, что она могла делать, это жадно глотать воздух ртом, пока Арсений кружит в танце на её собственной могиле.
Зал окрасился в красный цвет в глазах Эдельвейс, вокруг носились черные бесы и музыка долбила по ушам, не давая почувствовать ритм. Лиля практически обмякла в руках Арсения и могла двигаться лишь так, как захочет он.
– Ты извиняй, что с тобой пляшу, видишь, наш Вадим подобрал сегодня Светку, так что у меня выбора не осталось. – пробубнил Ходаков. – Нет, ты не подумай, я не с Троицким хотел вальсировать, а конечно же с...
Не успел он договорить, как в глазах у Эдельвейс потемнело, и она с грохотом рухнула на пол.

Диана стояла возле кулис и пожирала глазами Вадима, кружащегося с светловолосой Фаустовой. Ненависть закипала в Ладовой, и ей казалось, что ещё чуть-чуть, и она броситься на Свету и либо выдерет ей все патлы, либо вызовет на дуэль. Но стоило ей сделать шаг вперед, чтобы забрать своего принадлежащего по праву кавалера, как послышался грохот и все в зале ахнули, устремив взгляд в центр зала на лежащую без движения Эдельвейс и склонившегося над ней Ходакова.