По ту сторону изгороди

В моем родном поселении уже наступал вечер. Земля начинала глотать солнце, оставляя его следы растекаться по всему небу.

Я двигался сквозь заросшие тропы в сторону дома, все так же прихрамывая на правую ногу. Трава была такой же зеленой, как и тем летом, словно оно было вчера.

Проходя по паре скрипящих досок через ручей, растекающийся между небольшими холмами, на которых стояли уставшие дома, совсем без света в грязных от времени окон, я оглядывал их, вспоминая детское время, что в них когда-то жили мои друзья, с которыми мы пускали по этому ручейку самодельные кораблики, участвуя в импровизированной гонке.

После ручья я шел вдоль заброшенных дачных домов, окруженных развалившимся на тропу забором. Единственное, что и осталось живое в этих оградах, так это яблони, прораставшие прямо возле бывших досок, стоявшие в моем детстве уверенно и грозно, не подпуская таких мелких мальчишек, как мы. Сейчас же до этих ранеток рукой подать. Я сорвал лишь одну и надкусил. Совсем не тот вкус. То ли запретный плод был слаще, то ли не удобряли столько времени.

Мы ведь и по тропам этим на велосипедах ездили, вставляли еще банку металлическую в колесо, так она как мотоцикл дребезжала. Девчонки так и ныряли в кусты от страха. Время, конечно было. А сейчас-то что? Ничего. Лишь запутанность сплошная, да неясность. Вот той женщине из поезда было все понятно - работа, дом и все выше и выше по должности, да заработок выше. Ей все ясно было, определено все. Или тот мужчина пухлый. Он же вообще ни о чем не думал, лишь получал удовольствие, хоть и врал. А те спорящие? Тот, кто стрелял? Ну нет, он то точно запутался. А как же Георгий? Откуда все же он взялся на поезде? И был ли он там вообще. Теперь и я запутался. Если не в работе, не в утехах и не в свободе истина, так в чем же?

Одна звезда на небе голубом... зажглась на
небе. Я остановился посреди тропы между кустарников. Оглянулся назад и снова посмотрел на почерневшее небо. Если ей и суждено пропасть среди комет, я стану утверждать, что где-то есть звезда. Я верить буду в негасимый свет.

Кажется, стало ясно, в чем же истина. Все же в ней. Точно. Точно в ней. Я же в ней и ехал, спасал её. И она ждет. Ждет дома. Георгий заблуждался! Мои ноги сорвались с места и понесли меня в сторону пшеничного поля. Бежать. Пока бегу, я жив и жива звезда. Осталось немного. Пейзажи менялись стремительно, унося за поле зрения дома, огороды, холмы, деревья. Капли пота начали замыливать глаза, но надо бежать, найти ее. Она точно ждет.

Я подбежал к своему дому, стоявшему посреди увядшего поля пшеницы. Оно больше не будет отливать тем золотистым цветом, что и в детстве. Тропинка к моему дому, на мое удивление, была прибрана. Подойдя к входной двери, сквозь тяжелую одышку, моя рука замерла над ручкой двери. Георгий ошибался. Она точно там. Точно. Я опустил ладонь и сквозь скрежет и скрип двери провалился в ярко украшенный дом. В нем горели свечи, висели надписи и плакаты, а запах... в нем была легкая мешанина, состоящая из свежих фруктов, жаренной курицы и картошки, только что вытащенные из духовки. Но как только я полностью зашел и закрыл дверь, то все эти запахи были перенесены на задний план, их вытеснил звук лаванды, заменяя собой фрукты из "сердца" этой композиции. А когда я увидел её, спускающуюся со второго этажа, то запах перебил все и даже меня. Дыхание встало.

Она была с горящими, как закат, волосами, а глаза ее сверкали черничным оттенком, выражая огромную радость. И ведь не только глаза заискрились, брови поднялись так же высоко, а на лице засияла улыбка, грудь поднялась и осталась в верхнем положении. Её дыхание сперло так, что ей пришлось замереть на пару секунд, чтобы прийти в сознание.

И тут, не произнеся ни слова, она уже бежит с лестницы. Ее темно-зеленое платье колышется на ветру, создаваемое бегом. Она набирает скорость и прыгает в мои объятия, немного раскачав меня, что я чуть ли не потерял равновесие. Я обронил свой небольшой чемодан, и обхватил ее, чтобы прижать к себе как можно сильнее. Мы замерли, радуясь каждой секунде, проведенными вместе. Я упирался лицом в ее тонкое плечо, лишь бы не так были заметны мокнущие глаза, но она же совсем не сдерживала и не прятала своих, сжимая мои волосы, пропущенные сквозь маленькие пальцы.

Я пронес ее в гостиную и рухнул на диван, придерживая это маленькое чудо все в тех же объятиях, лишь бы не потревожить ее покой. Мы просто молчали, пока находились в таком положении, пока я не заметил, что легкие ее прядки улеглись на мягком и немного округлом лице, показывая ее внутреннее спокойствие. Моя же рука — совсем уж неловким движением — нарушила этот покой. И все те же прядки, не зацепившись за её аккуратное ухо, разлились по коже, — все произошло так быстро — окрасив щеки в цвет легкого смущения.

Она лишь приподнялась с моей груди. И не издав ни единого звука, прильнула к моему лицу. Я чувствовал, как капли с ее глаз, стекали по щекам, перетекая на мои, приводя мое тело, особенно конечности, в легкое потряхивание. Я был счастлив в этом моменте и задыхался лишь от вида ее красоты, ощущая такое тепло в доме и на улице, что за окном, словно снова зацвела пшеница, освещая золотистым цветом нас, таких счастливых и таких радостных.

— Ты не представляешь, как я рада, что ты вернулся! — произнесла Алиса, опуская свое лицо к моим ключицам. — Вставай! Я тебе сейчас покажу! — вскрикнула она, резко подняв голову, да так, что стукнулась затылком о мой подбородок, после чего схватилась одной рукой за него, а другой взяла меня за руку и повела на второй этаж.

— Ты в порядке, не сильно ударилась? — сказал я, остановив ее и поцеловав в рыжую макушку.

— Да, все хорошо. Даже отлично! Надеюсь, что тебе не было больно. — Алиса поцеловала меня в подбородок и продолжила вести наверх.
​
Мы поднялись и прошли в мою старую детскую, которую она превратила в нашу общую комнату, украсив ее мягким светом гирлянд, новой мебелью: большой двуспальной кроватью, достаточно небольшим угловым шкафом, да столом, на котором лежали книги и стоял виниловый проигрыватель, с уже поставленной пластинкой.

— Вот, смотри. Это я сделала. — она мне указала на висящий на стене лист бумаги, на котором были расписаны календарные числа, которые были все перечеркнуты, кроме сегодняшнего дня, он был обведен в сердечко, нарисованным фломастером или даже перманентным маркером. Также на этом листке были различные рисунки: как мы общались через забор того приюта, как я спасал ее и как мы держались за руки сквозь щели забора. Кроме рисунков были помадные следы губ и большая надпись на самом верху: «Кевин. Любимый»

— Ты ж моя умница. — я поцеловал ее в щеку и снова прижал к себе, начиная кружиться вместе с ней. Она смеялась и понемногу вырывалась из объятий, чтобы с той же улыбкой начать удирать от меня.

— А теперь попробуй догони. — посмеялась она и сбежала вниз по лестнице. Мне хотелось бежать за ней уже только потому, что можно было долго слушать этот смех, эту радость в голосе, поэтому я нарочно не догонял ее, а постоянно замедлялся, лишь бы видеть ее счастливой.

Она побежала в сторону выхода на улицу, после чего раскрыла дверь. Солнечный свет осветил весь дом, словно белая стена. Алиса вбежала в нее и растворилась улице. Я остановился перед дверью и замер, лишь оглянувшись назад на некоторое мгновение, я рассмотрел наш дом снова, представляя спокойствие и уют, который мог ждать нас снова и снова.

— Давай, догоняй! — раздался голос Алисы с улицы. — Чего же ты ждешь?
Глаза снова намокли. Я, кажется, уже понимал, что меня ждет сейчас, когда я выйду из дома. Вдох. Выдох. Нога ступила за порог, а за ней и я весь.

Меня ослепил свет, и я не понимал, иду ли я все еще или нет. Передо мной лишь белое пространство. Тогда мои глаза закрылись и, ощутив темноту, через мгновение, я снова открыл их.

Передо мной оказался вид старой электрички с двумя рядами синих кресел на две-три персоны, простирающихся на всю длину вагона. Легкая тряска и стук колес о рельсы смешивались с разрезанием полотна воды, ведь, глядя в окно, мы действительно неслись сквозь бескрайний океан.

Мои глаза носились из угла в угол, но дыхание было ровным до тех пор, пока мою руку не обняла своими ладонями Алиса. Глаза лишь смиренно опустились на ладони, медленно поднимаясь вдоль рук, к плечам, а затем и к шее, пока не оказались устремлены в ее черничные стекла. Она смотрела на меня с приподнятыми бровями и легкими морщинками вокруг глаз, поглаживая мою ладонь маленькими пальцами.

— Все хорошо, мой дорогой. Скоро все закончится. — ее голова прильнула на мое плечо. Заиграл легкий джаз с женским голосом, заполняющий весь вагон своими мелодиями.

Тут на мое свободное плечо легла чья-то рука. Это тоже была Алиса, только немного отличающаяся от той, что сидела рядом со мной, на ней были большие и круглые очки, а волосы заправлены в шишку.

— Алиса? — мои глаза раскрылись, полностью показывая покрасневшие белки.

— Да, это я. Вот, только что защитила кандидатскую, скоро пойду преподавать. — за ее спиной начали появляться все больше и больше Алис.

— А я написала свою симфонию! — сказала еще одна Алиса, поднимающая скрипку.

— А я начала рисовать. Пока только начинающая, но уже рисую друзьям на заказ!
Все Алисы сидели во всем вагоне, живо обсуждая свои самые различные достижения. Их было столько, что сложно были и сосчитать. Казалось, что даже стало тесно. Они смеялись, обнимали друг друга, смотрели то на меня, то друг на друга, мило прикрывая свои губы кончиками пальцев. Я же лишь молчал, оглядывая их всех своими глазами, да спокойно поглаживал ладонь у рядом сидящей Алисы, той самой, с которой и пришел сюда. Одна из Алис, что сидела впереди нас, одетая в огромную футболку, с прической - короткого каре, обернулась и пальцами начала перебирать рыжие прядки моей Алисы, лежа щекой на спинке кресла.

— Вы все большие молодцы. Я рад за вас, что вы все смогли достигнуть таких высот. Но, думаю, нам нужно уходить, скоро наша остановка. — я спокойно привстал, помогая подняться своей Алисе, чтобы сопроводить ее ко входу Ее дыхание клубами плотными рвалось наружу. Все остальные девушки также встали с кресел и стали провожать нас до дверей.

Распахнув двери электрички, меня также встретила стена белого света. Я сделал шаг в нее, держа за руку Алису, но та не сдвинулась с места.

— Пойдем же, Алиса. Нам пора идти. Скоро будем дома. — я остановился и посмотрел на ее потухшие чернички. Остальные Алисы, такие разные, но такие одинаковые, встали за ее спиной, образуя полукруг.

— Кевин. — сказала моя Алиса. — Это только твоя остановка. Мне нужно остаться здесь.

— Но. Я ведь только приехал, мы еще не побыли вместе, не сходили на озеро, в город по магазинам и не приготовили ужин вместе. — моя рука, держащая ее, опустилась.

— Знаю, Кевин. Знаю. — ее рука совсем отпустила мою. — Но нам нужно прощаться.

​— Алиса, что ты такое говоришь? — я встал в оцепенении, хотелось провалиться под землю. Все лица девушек, окружавших меня, сменились с веселого на тяжело-серьезные. — Что случилось? Почему вы все так замолчали резко? Алиса? Скажи, что здесь происходит.
Моя Алиса стала подходить к остальным, собирая какие-то карточки, которые протягивала каждая из них и после этого вернулась ко мне, чтобы дать их.

— Надеюсь, что тут все тебе станет ясно, смотри. — она протянула мне фотокарточки.
На них были изображены знакомые мне люди: женщина с семечками — скорее ее всплывшее тело из озера, которое я проезжал в ту ночь, мужчина, которого бросили после предложения — оставшийся лежать в тамбуре, мужчина, который изменял жене — с перетянутым галстуком на шее, девушка, читающая криминальные истории — так и осталась спать в своем купе, мужчина со сломанным носом — отравлен хлебобулочными изделиями. И куча-куча других фотографий, но уже незнакомых, на первый взгляд, подростков. На каждой фотокарточке, на обороте, были указаны номера от единицы до тысячи и года, которые совпадают с годом моего подросткового возраста.

— И что все это значит? Я был подростком тогда. Причем здесь я? Что это за бред? — я смял фотографии в свои руках, выкрикивая все на Алису.

— Это не было давно, Кевин. Я твоя жена, да. Мы жили рядом с этим приютом, в дали от Абанки, чтобы не было таких подозрений. Ты. Ты был в этом лагере Отцом. Но нас поймали. И ты сейчас внутри своей головы. И ехал внутри нее, пытаясь спастись, оправдать себя. И спасал ты меня лишь в своей голове. Но нас поймали и приговорили. Хотя я лишь фотографировала и еду готовила, но попала под молот правосудия, как и ты.

— А как же спасение. Как же разговоры через забор и мечты о свободе, совместной жизни?
— я уронил все фотографии на пол. Алиса же, со слезами на глазах начала собирать с пола и впихивать их мне обратно в руки

— Вот они. Все те, кто страдал из-за тебя! Кто лишился родителей в столь раннем возрасте и потерял вообще такое слово, как будущее. Мы здесь стоим и всего этого могла достичь и я! Или хотя бы чего-то из этого. Любой вариант мог случиться со мной. Но я выбрала не тот путь. Я стала женой убийцы. Я любила тебя, но каждую ночь плакала в подушку, пока слушала звон колокола, ознаменовавший еще одну гибель. Ты монстр. Которого, к сожалению, не обезвредили раньше, который погубил не одну жизнь, который погубил меня. Я все это время была у тебя здесь, в голове, ехала с тобой в этом поезде и видела, как ты пытаешься придумать себе оправдание своих поступков, представляя меня в ночнушке, издевающуюся над этими людьми. Ты даже в своей последней вспышке мозговой активности умудрился замылить самому себе воспоминания, подставляя меня на место убийцы. Ты ложился спать и представлял, как спасаешь меня, лишь бы забыть и переписать те воспоминания о том приюте.

— Алиса. Я. — мои глаза наполнились слезами, стекающие по щекам на фотографии в моих руках.

— Замолчи! Я устала слушать эти оправдания. Что тогда, в жизни, что сейчас. Ты потерял свою возможность на искупление. Ты потерял абсолютно все, что мог иметь. Любящую семью. Будущее. Жизнь. А все ради чего? Ты даже сам не знаешь ради чего. Лишь какой-то старец тебе посоветовал заниматься такими ужасными вещами ради денег, которых ты даже не видел ни разу. Ты согласился испачкать свои руки в крови, чтобы получить в оконцове шиш. Но ты же еще и вошел во вкус. И тебе не нужны были уже никакие деньги и занимался несколько лет этими вещами лишь ради удовольствия, ради какого-то личного удовлетворения животной злобы, таящейся в тебе еще с самого детства. Когда родители запирали тебя в чулане и морили голодом. Ты ведь сам рассказывал мне все эти истории. А я глупая тоже. Дура! В романтизм ударилась, считая, что ты классный, отвязный, типо, опасный парень, который выплескивает адреналин нестандартными авантюрами. Но я же не могла сразу понять, что твои авантюры могут довести до такого. — Алиса полностью напряглась и сделала пару шагов вперед, ко мне. После тяжелых вдохов последовала тяжелая пощечина по моему лицу. — Жаль, что я не сделала этого раньше, когда ты предложил мне выйти за тебя.
Алиса лишь пылала отчаянной злобой, она стояла и тыкала в мою грудь пальцем, продолжая высказывать все свои недовольства в мой адрес, но я уже ничего не слышал. Играла лишь музыка. Лишь тот легкий джаз наполнял мою голову в тот момент. Я оцепенел и ощущал только пронизывающий холод по всему телу, кроме точных ударов Ее пальца по самому сердцу, их ощущал тонкой раскаленной иглой, проникающей сквозь мышцы. Скорее всего, именно в этот момент я начал что-либо осознавать о содеянном. Передо мной начали всплывать истинные воспоминания о том приюте, что действительно я был с той плетью, что я издевался над детьми, придумывая все более ухищренные наказания. Как я мог докатиться до такого? Разве мог ли я поставить на одну чашу весов свою месть за детство и те издевательства над другими людьми на другую, так еще и уравнять их? Нет, не мог. Никто не может вот так вершить судьбы и принимать такие решения, считая их верными. Я уже принял свое наказание. И, надеюсь, что для других мой пример послужит истинным уроком, образумит и остудит головы тех, кто уже встал на столь ужасный путь или только готовиться на него вступить.

Она продолжала кричать, остальные подхватывали Ее набат, заглушая своими голосами ту музыку в вагоне. Я оборвал не только жизни незнакомых мне людей, но и той, которую мог любить всю жизнь, которая любила меня и могла достичь всего в этой в этом мире. Но я также решил и за нее, чем она будет заниматься, не дав права выбора. Я не слушал ее и не слышал. За это и расплачиваюсь. Кто бы мог подумать, что последний импульс моего мозга будет таким долгим и нравоучительным. Не зря говорят, что перед смертью пролетает вся жизнь.

Все Алисы двинулись в мою сторону, как стена, выдавливающая меня из вагона, шаг за шагом их силуэты становились все ближе и ближе. Барабаны и трубы джаза стали стучать громче и четче, заглушая женский голос неизвестной джазовой исполнительницы. Я начал пятиться назад, в сторону выхода, пытаясь не столкнуться с ними, было страшно задеть их, снова навредить своим присутствием. Шаг за шагом я пятился назад пока совсем не выпал из этого выхода, оставив электричку.

Джаз совсем замолк, его заменили одинокие стуки высокой ноты пианино. Каждая из девушек вернулись на свои места, согласно купленным билетам, кроме моей Алисы.

Вместе с каждым стуком, каждая из них начала растворяться в воздухе. Каждый стук. Каждый. Стук.

Осталась лишь моя Алиса, стоящая напротив уже закрытой двери, с опущенным лицом.

— Прощай, Кевин. — легкая улыбка, излучающая обретенное спокойствие, по которой скатилась слеза из закрытых глаз. Она подняла свое округлое личико и раскрыла свои чернички промокшие, словно после дождя, лишь на мгновение. Я их не забуду. Никогда.

Стук.
Пустой вагон.
Темнота.