Глава 4. Джастин
Я шёл по грёбанным камням уже больше получаса. Чем ближе я пробирался сквозь небольшие тропические заросли, тем больше проклинал себя. Конечно, проще было молча беспокоиться, чем предпринять хоть какие-то меры, чтобы не допустить этого.
Когда впереди показалась небольшая тряпочная завеса, я раздражённо сдёрнул её с дерева. Это была западная свалка, своеобразный приют для потерянных. С тех пор как я был здесь последний раз, ничего не изменилось: кучи мусора, пропахшие разными видами травы и обезумевшие крики. Люди, разбросанные повсюду, как бутылки из-под самого дешёвого пива и низкосортные проститутки с разодранным тряпьём. Под ногами вместо песка трескались шприцы. Палаточные дома стояли рядом с гаражами, в которых жили наркодилеры и алкоголики.
Я хорошо запомнил это место. Всего одна дорога, ведущая в ад. И никакого выхода.
Сильнее укутавшись в джинсовку, я вышел к заброшенному стадиону, где уже несколько десятков лет гнила железная билетная будка.
Воспоминания били безжалостной резью. Руки сами сжались в кулак, почувствовав приближающуюся опасность.
Я оглядывался, как помешанный параноик. Меньше всего мне хотелось влезть в какую-нибудь передрягу с местными жителями. Но что если тебя самого считали за своего?
Косые взгляды следовали за мной по пятам. Некоторые из них узнали меня, но я быстро и безмолвно проходил вперед. Ещё одна чертова секунда здесь и я свихнусь.
Когда голоса стали более отчётливыми, я ускорил шаг. Вдалеке я заметил несколько подростков, шатающих из стороны в сторону, что спешили забрать очередную дозу на день. Они уже не выглядели на свой возраст: юное лицо пластом покрывалось маленькими морщинами, на руках в бесконечную линию виднелись свежие шрамы.
Дети всегда были лёгкой приманкой для более крупной добычи. Все они велись на простые деньги и желание влиться в плохую компанию, чтобы выглядеть круче на фоне своих сверстников. Их использовали как марионеток. Я знал, о чём говорил.
Я влетел с ноги в помещение. Повсюду разросся дым. Настолько едкий, что сразу же стал разъедать глаза. Привычный запах теперь вызывал во мне ужасающее отвращение. Я стал усердно размахивать руками, чтобы хоть немного развеять образовавшийся туман.
— Тревор, хватит тереться у дверей! Наше время почти закончилось, как и запасы травки, — раздался чей-то знакомый голос.
С потолка крошился кафель и вся его пыль падала осадками на волосы. Мебели и вовсе не было. Похоже, что её развалины кто-то забрал себе. Пол под ногами местами проваливался, оседая от сырости. Разодранные обои были увешаны расписаниями поставок и объявлениями о розысках.
Когда я переступил порог комнаты, запах гари только усилился. Казалось, что в лёгких не было места для кислорода. Голова ходила кругом от подступающей тошноты. И от лужицы крови в неглубокой яме в паркете.
Злость закипела в жилах стоило мне только заметить Коди. Он просиживал свой большой зад на и без того тонкой подушке. Да к черту простуду, когда я увидел в его рту косяк. Парни рядом страдали той же херней.
— Ясли закрываются. Спасибо, что присмотрели за этим малолеткой, — отрезал я, выхватив сигарету у Коди и раздавив её ногой. — За мной. Молча.
Брат едва мог шевелить своими конечностями. Я принялся поднимать его тушу, пока сзади не послышался гул негодования.
— Посмотрите, парни. Главная примадонна снова вернулась на родные облеванные улицы. Что, сопливые песенки не приносят и десяти центов? Неудачник-баскер[1].
Я плохо помнил его лицо, но оно казалось мне таким знакомым. Его фигура располагалась в самом центре комнаты. Из карманов жилетки выглядывали прозрачные пакеты с дерьмом и сигареты.
— Не узнаёшь меня, придурок? — он поднял уголки губ так, что все жёлтые зубы выглядывали наружу. Я пробежался глазами по нему ещё раз: выжженные короткие волосы, грубые очертания и порез на правой щеке, оставленный его старшим надзирателем.
— Итан.
Он не был похож на тех нормальных подростков, что я знал. Его разница в возрасте с Коди не превышала двух лет, но эти опущенные веки и оторванное от жизни тело говорило об обратном.
— Решил вернуться обратно в братство? — он встал, пошатываясь. — Кажется, ты забыл, что таким предателям, как ты, давно пора сгнить в земле.
Парень стоял слишком близко, но, несмотря на то, что он был ниже меня на пару дюймов, мне приходилось вдыхать его перегар.
— Продолжаешь идти по стопам Бенни? Такими темпами ты умрешь быстрее меня где-то в изоляторе для несовершеннолетних отбросов.
— Что ты имеешь против своих? — Итан угрожающе закричал. Он был под кайфом.
— Свали отсюда. Я пришёл за братом, — я оттолкнул его в сторону и он с грохотом упал возле деревянной стойки со всем наркоманским барахлом.
— Ты ещё ответишь за всё, Джастин. Он найдёт тебя и тебе уже не поздоровиться. А твой братец поможет нам, так ведь?
Итан ударил Коди в спину и тот, пошатнувшись, упал в противоположном направлении.
— Даа, — он принялся громко смеяться и вертеть головой. Его окружали галлюцинации.
— Ты нравишься мне больше, чем этот занудный доносчик.
Эти перепалки уже действовали мне на нервы. Нужно было уйти отсюда до прихода Бенни и его дружков. К тому моменту, когда мы покинем эту обитель торчков, Итан уже забудет обо всём. Действие морфина отключает рассудок настолько сильно, что в памяти стираются даже часы. Мне это играло на руку. Бенни не должен знать о том, что я был здесь. Вряд ли бы он был рад увидеть старого друга и самого охрененного предателя.
Я подобрал с пола рюкзак младшего и тут же вытряс всё из него. К счастью, брат не додумался купить у этих торчков закладки. Они всегда продавали их втридорога.
Коди продолжал нести бред.
— Хочу танцевааать, — он протяжно издавал любые звуки. — Кто со мнооой?
Он путался об свои же ноги, неуклюжий идиот. Я смотрел на всё это без капли сожаления. Должен же был он сам преподать себе урок хотя бы в виде пары синяков.
— Сильно тебя вставило, дружище. Мало того, что они подсунули тебе самые дешёвые сигареты, так вдобавок и не научили правильно затягиваться, — с сарказмом произнёс я больше для себя.
После очередной попытки Коди настроить свой вестибулярный аппарат на весу, он снова потерпел поражение. Его беспомощная гримаса заставила меня в конечном итоге сжалиться и помочь бедолаге. Я подхватил мальчишку на своё плечо, пока он пытался сопротивляться, и быстро вынес на свежий воздух. Он неосознанно потянулся рукой к глазам, зажмурившись от яркого закатного света.
Его любимые ботинки волочились по камням, стирая остатки подошвы. Я приподнял его чуть выше, насколько хватило сил. Вряд ли бы он обрадовался, когда узнал, что они превратились в непригодный хлам.
Всю обратную дорогу до дома я оглядывался назад. Шорох кустов и скрежет колючей проволоки, который создавал ветер, мерещился мне очередным преследованием.
В трейлерном парке уже было слишком темно. Лишь в одном доме беспрерывно мигал блеклый цвет. Смертельную тишину разбавлял шум, исходящий от океана, и плач. С каждым пройденным метром он становился только громче. Одинокая тень сидела на скамье под свисающим сверху завесом около входной двери.
Стоило вступить на освещённый участок земли, как фигура тут же направилась навстречу.
— Слава Богу, вы живы!
Женщина ласково прижала нас к своей груди. Её руки ужасно дрожали, но уже не от ночной прохлады. Она устало и растерянно смотрела на меня сквозь ту кромешную тьму, что стояла между нами невыносимой тишиной. Я снова подвёл её.
Мама стыдливо отстранилась от меня и с ужасом принялась разглядывать Коди. Она видела его расслабленное и изнурённое лицо, закрытые глаза, под которыми скрывались лопнувшие капилляры, и полуживое тело, и хотя не сразу поверила в это, но материнским чутьём понимала, что эта участь снова коснулась её.
Она не срывалась. Не кричала. Не рыдала до потери пульса, увидев, что настоящее младшего сына становилось похожим на прошлое старшего. Беспокойство сменялось на отчаяние. Мама держалась из последних сил, чтобы окончательно не отчаяться.
Вот чёрт! Хуже всех наказаний молчание матери и её слезы. Ненавидел ли я себя, что не уберег брата? Да на моем счету уже итак дохрена грехов! Будь я проклят. Или уже проклят.
Ни произнеся и слова, женщина открыла настежь двери, и подошла к Коди с противоположной стороны от меня, взвалив на свои хрупкие плечи его руку.
Я остался сидеть на кухне, пока мама укладывала брата в постель. Он вырубился ещё на половине пути, поэтому наверняка не понял, что оказался в более безопасном месте — в своей кровати, над которой висели постеры Бэтмена.
Горячий чай согревал и обжигал горло. Я взял с тарелки кусок яблочного пирога и с наслаждением съел этот лакомый кусок. Маме очень нравилось заниматься выпечкой, но из-за нехватки времени и денег мы не так часто позволяли себе подобное удовольствие.
Раскаты грома громыхали где-то за горизонтом океана. Погода слегка испортилась, когда мы только пересекли порог нашего дома.
— Он пару раз ворочался и что-то говорил во сне, — сказала мама, когда остановилась около газовой плиты. — Так же, как и ты в его возрасте.
Она затихла. В её молчании было слишком много боли.
— Я не знаю, как давно он стал заниматься этим. Клянусь.
Я подошел к ней и приобнял со спины. Сердце разрывалось на части, когда её тихие всхлипы становились всё чаще.
— Почему ты позволил ему?
Я обомлел на месте. Она прекрасна знала, что я не желал брату подобного, через что пришлось пройти и мне самому.
— Ваш отец, — она сглотнула. — Он очень любил вас и хотел, чтобы вы выросли достойными людьми.
— Я знаю, мам.
— Нет. Ты ничего не знаешь, Джастин. Я до сих пор вспоминаю те невыносимые ночи в обнимку с твоей кроватью, литры пролитых слез в надежде на небольшой шанс твоего просветления. Ты даже не представляешь, чего нам стоило с отцом просто, чтобы у вас была хотя бы крыша над головой и еда. Но нет, ты буквально бредил о карьере, и пал ниже возможного. Наш маленький Джастин, наш Ангел, наша причина вставать по утрам, в конечном итоге оказалась на больничной койке с передозировкой.
Воспоминания собирались в болезненный пазл, который я пытался выбросить из своей головы каждый чертов день.
Наполненные горем женские глаза молились о том, чтобы я вынес для себя хоть что-нибудь с того происшествия. После смерти отца всё пошло под откос. Я стал заложником своей идиотской самовлюбленности.
— Я искал спасение, разве ты вправе меня судить? Впервые за долгое время я ушел от прошлого себя и нашел смысл, в котором я так сильно нуждался. Музыка вытащила меня из самого дна.
— Повторишь эту фразу мне в глаза, Джастин? — мама развернулась в мою сторону. — Давай, расскажи, как тебе было плохо, и что твой выбор и есть твоя благодарность. Отец отдал свою жизнь, чтобы ты зарыл себя собственноручно в могилу? Тебя спасли живые люди, а не этот набор звуков.
В этот момент к горлу подступил огромный ком. Я стиснул зубы, чтобы выплеснуть остатки фраз.
— Мне было слишком сложно. Я не справлялся.
— Когда мне прислали письмо с военной отметкой на конверте, где неровным почерком сообщалось о гибели Даниэля, в тот момент я осознала, что надо мной повиснет крест одиночества. Мне не приходилось просить о помощи, я тянула нашу семью. Пока ты развлекался со своими дружками и бренчал на гитаре, соблазняя все юбки на районе, случилось непоправимое: ты отрекся от своей семьи. Как ты мог бросить своего брата, зная об окружении, в котором нам приходиться выживать? Как ты можешь смотреть мне в глаза после того как наиграешься с очередной богатенький девкой, и как ни в чём не бывало явишься обратно домой? Ответ один — тебе плевать. Всегда было. Ты никогда не станешь таким же достойным человеком, как отец.
Я знал, что ей не хотелось причинить мне боль своими колкими словами в мой адрес, но почему-то в груди начало неприятно жечь. Она говорила долбанную правду.
Моя попытка стать лучше в очередной раз провалилась.
Секунды тянулись медленно и невыносимо. Наконец, поборов в себе оставшуюся гордость, я смог подобрать нужные слова, которые так нужны были сейчас маме.
— Я не позволю ему пройти через этот ад, — сказал я, поцеловав её в морщинистый лоб и вытерев слёзы, стекающие на щёки. — Обещаю.
[1] Busker — бродячий музыкант.