Глава 22
Теодор Кеннет Эриксон
Под утро Даниэла перекатилась во сне на другой край кровати, благодаря чему я мог встать, и приготовить завтрак. Нужно постараться приготовить все тихо, спокойно, без шума. Будет глазунья, тостовый хлеб и чай.
Включив музыку в наушниках, начал готовить. Играла приятная мелодия Meltdown Джони Стимсона. Сейчас эта песня была как раз вовремя.
Было спокойно.
Достав сковороду, разбил на нее четыре яйца. В тостер положил хлеб, и включил чайник. Хорошо, что он тихий, не шумит. Я не хотел ее разбудить, она сладко спала. Мог бы пойти на общую кухню, но зачем идти туда, когда есть в комнате.
— М-м-м... — протянула она, развалившись в форме звезды на моей кровати. Хорошо, что она двуспальная. — Как вкусно пахнет! Вы приготовили завтрак? — уставилась она меня, поднявшись.
Бретелька ее шелковой пижамы спала с плеча. Она выглядела так невинно, что хотелось подойти, поцеловать, пролежать в кровати весь день, не идти ни на какие пары.
Просто наслаждаться ею.
О чем я только думаю... Но в ее объятьях было замечательно. Мне тоже этого не хватало. Наверное, если бы она не попросила обнять ее, то во сне я сам мог сделать это.
Ближе к ночи я закончил пробежку, а когда только собирался заходить в общежитие — увидел трех идущих шатающихся людей. По знакомой походке я сразу узнал друга, из-за которого Даниэла пришла ночевать ко мне. Я даже был благодарен ему. Не пустить ее к себе не мог. Она выглядела уставшей. Ее волосы на вид были слегка влажными, а в руках она держала полотенце.
У нее еще были силы сходить в душ, чему я был удивлен.
— У вас такая удобная кровать, — сна на против меня за стол, сказала девушка, после обиженно продолжив: — Почему все самое лучшее профессорам?
— Не думаю. Вы и к кровати вряд ли притронулись. Уснули и закинули всю себя на меня, — я посмеялся.
Она сделала смешное лицо, которое выражало «Ой, я случайно».
— Не беспокойтесь, я не против. Вы были пьяны. Ваша голова не болит?
— Я была не такой пьяной, как вы думаете, — гордо сказала она. — Ничего не болит. Я ведь сходила в душ перед сном, значит все хорошо.
Гордая.
Своим язвительным характером, который может быть спокойным, своей ангельской внешностью она напоминает розу с шипами. Розы такие же красивые, но если тронуть стебель — уколет. Также и она. Сейчас невинна и чиста, притягивает к себе, а приближаешься — отталкивает.
— Может мы с вами перейдем на «ты»? — предложила она. — Только между собой. В университете будем снова на «вы».
— Мисс Бианчи...
— Синьорина, я же вам говорила, — перебила она меня, посмеявшись.
— Синьорина Бианчи, я ваш преподаватель, вы моя студентка. Нужно соблюдать субординацию.
Снова отталкиваю ее своими словами. Улыбка с ее лица спадала с каждым моим словом. Но так будет правильнее. Если мы нарушим эту субординацию вне университета, велика вероятность того, что наши отношения зайдут дальше.
Мне этого не надо.
— Но... мне казалось, что...
— Вам казалось, — выделил ее слова. — Это был первый и последний раз, когда вы переночевали у меня. Я понимал, что вам больше некуда идти, поэтому пустил к себе. И вы должны понимать, что все это неправильно.
— Да, я вас понимаю. Спасибо за гостеприимство. Я пойду в свою комнату. До свидания.
Она ушла, оставив половину завтрака нетронутым. Ее глаза снова потухли.
Я считал, что сделал все правильно, сказав ей эти слова, но, когда она только захлопнула дверь, в душе появилось неприятное ощущение.
Стало больно.
Я не понимал ее отношения ко мне. Она то язвила, чем отталкивала, то хотела стала ближе. Не делая никаких оскорблений, не спорить, а просто быть рядом и хорошо общаться.
И я хотел того же.
Так проходила неделя. Всю неделю я возвращался в свою комнату, ложился спать, и ощущал ее цветочный аромат на кровати. Легкий, не приторный, он до сих пор обволакивал постель, из-за чего не хотелось менять белье.
Всю неделю Даниэла не приходила на пары архитектуры. Ее не хватало. Сначала думал, что она снова заболела, но в комнате ее не было, когда я приходил. Однажды увидел ее в коридоре. Она шла, общавшись с одногруппниками. Выглядела веселой, жизнерадостной. Мы встретились глазами, и улыбка с ее лица пропала, после она вернулась обратно к разговору с друзьями.
Что творилось у нее на душе?
Черт, мне хотелось узнать о ней все. Самому раскрыть ей душу, но своими словами только оттолкнул ее. Думал, что так правильнее. Что так перестану постоянно думать о ней. Мне становилось стыдно за то, что я занимался сексом в душевой с миссис Грин, чтобы отвлечься от нее.
Но даже это не помогло.
На душе было такое чувство, будто она знает о нас с Натали. Не зря она тогда, будучи пьяной, сказала про душевую. Надеюсь, миссис Грин ей ничего не рассказала. Но зная ее, зная то, как она не умеет держать язык за зубами... черт...
Даниэла снова не присутствовала на занятии. Как бы я не пытался привязываться к ней — это произошло. Мне было спокойнее просто увидеть ее, знать, что она рядом. Элементарно чувствовать ее присутствие было бы наградой для меня. Я ничего больше не хотел.
Просто хотел ее видеть рядом.
«Синьорина Бианчи, добрый день. Вы пропустили несколько занятий по архитектуре, из-за чего я вынужден обратиться к вице-канцлеру, сказав про ваши пропуски. Это правило университета. Будьте добры подойти сегодня вечером в восемь часов ко мне в аудиторию, чтобы мы обсудили с вами ваши пропуски, я дал вам материал, который вы должны будут выполнить. Также нужно обсудить ваш проект. Мистер Эриксон».
Я хотел обсудить с ней все то, что происходит, между нами. Не хотел, чтобы у нас были обиды друг на друга. Хотел спокойно поговорить, без перепалок. Мы должны найти тот самый компромисс, который позволит нам относиться друг к другу, как следует. Преподаватель и студентка. Больше ничего не нужно.
Несмотря на то, что я хотел ее, хотел нарушить свои табу, мне не следует это делать. Так все может стать еще хуже. То, что меня выгонят с позором из университета не самое страшное, но я бы не хотел терять свой статус среди людей.
От Даниэлы я не получил никакого ответа и оставался только в догадках придет она или нет. От нее можно ожидать что угодно. Конечно, я не собирался идти к директору, но предпринимать какие-то меры надо. Я простил то, что она решила одна заниматься проектом. Понял, что так даже лучше.
Но потом жалел.
— Здравствуйте, мистер Эриксон, — безразлично сказала она, войдя в аудиторию.
Не опоздала.
— Даниэла...
— Синьорина Бианчи, — перебила она меня, поправляя. — Мы с вами никто друг другу, чтобы вы называли меня по имени. Так ведь?
— Вы правы. Вы подготовили план работы проекта?
— Да, — она достала из сумки блокнот. — Здесь указаны все примерные даты выполнения каждого этапа, — показала она лист, положив на стол. — Также начала писать эскиз скульптуры, которую буду выполнять. Он не готов, поэтому пока я вам его не покажу, — слабо улыбнулась она.
— Вы могли бы показать, чтобы я дал вам рекомендации к выполнению эскиза и самой скульптуры.
— Нет, это не требуется. Я могу идти? У меня дела.
— Почему вы не посещаете занятия по архитектуре? — спросил ее, когда он только развернулась к выходу.
— Разве это так важно? — тяжело выдохнула она, развернувшись ко мне. — Я беру конспекты и другие работы у одногруппников, выполняя ту же работу дома. В конце месяца покажу вам все сделанные работы. Договорились? Теперь до свидания... — она начинала язвить.
— Вы можете хоть раз спокойно поговорить? — сквозь зубы сказал я. — Кто вообще ваши родители, что воспитали такую язву? По фото прилежная любящая семья, а дочь...
— К чему здесь моя семья? Вы бы за собой следили, — ее голос начинал срываться на крик. — Душевая общежития, коллега, секс. Разве так поступают прилежные взрослые люди? — в ее глазах стояли слезы. — Вы не имеете права ничего говорить о моей семье! Вы ничего не знаете!
По щекам девушки текли слезы. Это я причина ее слез. Сам вывел ее на этот разговор. Сам вывел на то, что она снова начала язвить. Я быстро подошел к ней, обняв. Даниэлу что-то тревожит, но что? Обычно человек не начинает так реагировать на разговоры о семье. Хотелось забрать всю ее боль.
— Мне тяжело, — прошептала она, уткнувшись в мою грудь.
Тяжело — слово, которое описывает наши состояния.