II
Человек только и живет надеждой; надежда, по сути, — его единственная собственность.¹
~~~~~~~~~~
— Чёрт! Чёрт. Чёрт. Чёрт… — Уже несколько часов парень не мог сконцентрироваться. Всё валилось из рук, казалось таким чужим, таким неважным...
Галерея была завалена ненужным хламом. Картины, приготовленные на эту неделю, были беспорядочно развешены на всех стенах, кроме одной. Она была болезненно белой; только если присмотреться, можно было разглядеть несколько неправильных линий, совершенно не связанных между собой. Все они были едва заметны и словно находились внутри стены, а не являлись всего лишь нарисованными на ней.
Анри вешал картины, небрежно поправляя распахнутую рубашку, потом отходил, оценивающе оглядывал получившееся — и опять снимал, менял местами с соседними… И снова, и снова, и снова...
— Нет. Нет. И нет. Не подходит. Эта точно не будет висеть здесь. — Начиная сомневаться, что ему всё ещё это нужно, он взял большой пакет для мусора и начал складывать туда весь ненужный хлам.
— Давно была пора этим заняться. — В просторную комнату прошёл высокий мужчина, не намного старше Анри, но гораздо серьёзнее и состоятельнее. Белая рубашка с тёмно-синим воротником-бантиком приятно компонировала со всей комнатой. — Рад, что ты взял себя в руки.
— И тебе не доброе утро, Пьер.
— Что ж, как бы мне не нравилось тебе докучать, я всё же должен идти. Adieu², дорогой друг. Мадемуазель, — приветливо улыбнулся Пьер и пропустил девушку в комнату.
Повисло молчание. Подметив наконец неловкость, мужчина кашлянул и всё же покинул помещение, оставив молодых людей наедине.
— Я бы развесила их не по эпохам, а по временам года. Так будет меньше противоречий среди оттенков… — Авелин с увлечением оглядывала картины в руках парня, снова ловя себя на мысли о том, насколько прекрасны они были в своей угольной тьме. Будто не существовало его глаз, и этой комнаты, и этих всех других картин - лишь Его руки. Слишком совершенные в своей несовершенной грубоватости, со следами бесконечного труда, через все эти мозоли и следы угля создающие нечто удивительное…
— Ты всё таки пришла.
Любые взаимоотношения строятся из своего отдельного Ничего, созданного лишь двумя душами, каждая из которых так одинока. Наверное, привязанности так и остаются непризнанными, зарождаясь в этом тонком переплетении грусти и отречённости от жизни, которая лишь начинает свой первый круг на колесе обозрения.
... Спустя пару часов в Галерее начал проглядывать пол. Горы мусора: использованные краски, черновики, остатки еды и ночной жизни — всё это постепенно перекочевало в контейнеры для мусора, а картины теперь оформляли стены и словно изнывали от недостатка света. Последним шагом стала стирка огромных белых штор, пыли в которых было больше, чем во всём помещении.
— Не думала, что наше первое свидание пройдёт таким образом. — Авелин, засучив рукава белоснежной рубашки, стояла в центре самой большой комнаты и довольно оглядывала результат проделанной работы.
— Так у нас свидание? — Немного уставший Анри приободрился и отставил последние бесхозные картины к пустой стене.
— А ты считаешь, что свидания должны проходить так? — Девушка рассмеялась и, потянувшись, разминая затёкшую спину, пошла в ванную.
Когда она вернулась, Анри уже ждал её у дверей при полном параде.
— Велин, — он хитро улыбнулся ей, — разрешите пригласить Вас на настоящее свидание.
— Вообще-то, развешивать картины было тоже очень весело. — Девушка обратилась к нему с наигранно-деловым тоном. — Но раз Вы настаиваете...
* * *
— Ты галерист? — Авелин рассматривала витрины проспекта Шарль Флоке слегка затуманенным взглядом.
— Нет, это всего-лишь подработка, — быстро затараторил Анри. — Я художник, если ты помнишь, но сейчас не зарабатываю этим. К сожалению…
— Я помню ту прекрасную девушку с твоих набросков, она действительно потрясающая. Почему твоих картин нет в галерее? — Её губы тронула лёгкая улыбка. — Не любишь критику?
До этого Велин шла по небольшому выступу вдоль витрины. Видимо, каблуки не разделяли её любовь к бордюрам, потому что в один момент девушка потеряла равновесие и чуть не упала в лужу. Она бы точно оказалась в грязи, если бы не успела схватиться за руку Анри. Парень резко придержал её за талию, предотвращая падение. Когда ситуация потеряла свою неожиданнось и на серьёзном лице Авелин расцвела улыбка, он — будто нехотя — отпустил её, параллельно отвечая:
— Что ты, нет… Я просто не всегда люблю рисовать. Нет какого-то выключателя. Иногда я боготворю свои способности держать грифель, а иногда мне хочется сжечь весь чердак вместе со всеми работами… — Парень осёкся и встретился с удивлённым взглядом светло-фисташковых глаз.
— Чердак?
— Ээ… Да. Хотел бы я похвастаться своей берлогой, но это лишь чердак, кхм…
— Это так круто! — Велин смотрела на него с какой-то необычайной жаждой чего-то безумно привлекательного. — Ты просто обязан мне его показать!
— Как-нибудь покажу, обещаю.
Он взял её ладонь в свою, но тут же отпустил, будто это было чистой и невинной случайностью, не достойной внимания. Секунда показалась вечностью, а надвигаюшиеся тучи — простой грустью. Её ладонь была необычайно мягкой и такой холодной, будто девушка только что держала её под струёй ледяной воды.
— Замёрзла?
— В душé… может быть. А ведь мне уже двадцать два…
— Можно я попробую угадать, — прервал Анри затянувшееся молчание. — Стабильная нелюбимая работа, маленькая съёмная квартирка на окраине Парижа и вдребезги разбитое сердце?
— Как ты это понял? — Велин перевела грустный взгляд на туманное небо, которое готово было вот-вот прорваться с неистовым грохотом.
— Когда рисуешь углём, учишься различать души и судьбы. Иногда мне кажется, что я могу по паре разговоров с человеком написать его портрет в полный рост. Рад, что не ошибся и с тобой.
— Теперь я про тебя угадаю, — девушка встряхнула волосами, прогнав нахлынувшее сожаление, игриво глянула на Анри. — Ты художник, живёшь на чердаке, у тебя нет порядка ни дома, ни в голове, ты хороший психолог и очень одинокий человек. А, ещё ты несчастен. — Девушка незаметно ускорила шаг, бездумно смотря под ноги. — И я тоже несчастна, потому что не знаю, что ещё можно изменить в моей жизни.
— Ты просто не умеешь расставлять приоритеты. — Парень доверительно положил руку девушке на плечо. — Научишься со временем, как и все.
Буря разразилась на удивление тихо. Пара лёгких раскатов, озаривших вечерний город лишь на долю секунды, будто прорезали палантин неба. Мелкие капли дробно стучали по мостовым и крышам, завеса дождя казалась густым туманом, струящимся между бесконечными плантациями лаванды.
— Ты ведь тоже несчастен, верно? — Медленно продолжила Дюран. — Я уже знаю тебя. Знаю ближе, чем любого иного художника.
— Ты так цепляешься за это существительное, будто оно определило для тебя представление обо мне. — Не услышав отрицательного ответа, он усмехнулся. — Все художники несчастны, раз уж на то пошло. Я никогда бы не стал исключением… Слишком банален. — Анри встретился с её взглядом. — Но я не считаю это участью и поэтому совершенно ничего не делаю. Иногда знаю, что это такая же часть меня, как костлявые руки или постаревшее сердце… Почему ты так осуждающе смотришь на меня? Ты ведь тоже практически ничего не делаешь, чтобы как-то изменить этот "статус", не то, чтобы я оправдываюсь…
— Да? — перебила его девушка. — Но зачем же я тогда пришла?
— Почему я должен знать ответ на этот вопрос?
— Потому что ты сам его спровоцировал. Это же очевидно, все так делают, когда хотят удостовериться в собственной правоте!
— Ты права, извини. Откуда мне знать, что вообще для других "счастье"?
Серая дымка, оставшаяся после лёгкой грозы простым ситцевым воспоминанием, на удивление грубо скрывала от парижан последние отблески очередного минувшего дня. Прохладный вечер, минуя и закат небесного светила, и мрачные сумерки, резко переступил порог отважной ночи, стремившийся овладеть каждым из миллионов пустых сердец. За разговором, полным мучительных мыслей, но совершенно лишённым всякого смысла, пара прошла изрядное количество похожих друг на друга витрин. Впереди, на фоне бездомного неба возвышалась Эйфелева Башня, искрящаяся миллиардом живых огоньков, которые струились и переливались, словно облачка, сотканные из ярких светлячков. Они освещали бликами и тенями Марсово Поле, кишащее множеством туристов и горожан, пришедших посмотреть на это световое шоу. Анри вёл девушку прямо к величественному строению, не взирая на пустой газон под ногами.
— Куда ты идёшь? — Девушка с нетерпением оглядывала всё вокруг, будто впервые видела всех этих людей, да и людей вообще; хотя, возможно, так и было, ведь работа иногда лишает всякой способности воспринимать мир. — Тут столько свободного места, Анри, да стой же ты! – она очень боялась отстать от парня, а он будто взрывался от нетерпения. Наконец, Анри остановился и повернулся к ней.
— Прошу тебя, Велин. Доверься мне… — Он взял её за руку. — Я покажу тебе нечто прекрасное, просто доверься.
Девушка лишь кивнула ему, и они продолжили путь.
Спустя несколько мучительно долгих минут они оказались у самого подножия духа Парижа. Да, сердцем города всегда была Триумфальная Арка, но всё же башня, воздвигнутая в бюро Гюстафа Эйфеля по эскизу Морúса Кёшлéна, с самой своей постройки стала несомненным олицетворением Парижа. Анри отодвинул массивное заграждение и заговорил с невысоким мужчиной афро-американской наружности.
Спустя несколько минут парень вернулся за девушкой.
— Доверься, — ещё раз прошептал он и, закрыв её глаза ладонями, повёл в глубину.
Подъём на высоту выдал лишь характерно жёсткий звук дребезжания старого лифта, пусть и смазанного совсем недавно. Двери открывались вручную, поэтому не создавали совершенно никакого шума. Парень провёл девушку несколько шагов, а затем отпустил.
Перед ними простиралась мириада сияющих огней. Они переливались и гасли, взрывались и менялись, увеличивались и смешивались, текли, сверкали и пели. Будто капли росы изливали историю своей увлекательной жизни на склоне сумеречной паутины улиц. Велин не могла вымолвить ни слова. Казалось, вся её неугомонная и богатая событиями жизнь в один миг потеряла всё своё очарование, весь свой вес, будто резко померкла, скомкалась и спряталась в одну из этих прекраснейших капель. Сейчас эта капля не имеет никакого значения, но, сливаясь в миллионный поток подобных ей, она могла обернуться морем или же вовсе поглотить весь уцелевший остаток планеты Земля, так нелепо приютившей в своих недрах эту непредсказуемую стихию.
— Красота никогда не подчинится человеку, но её лик можно увидеть всюду. Наверное, это и есть искусство. Хочу посвятить тебе найденную мною красоту этого чужого города, который принимает в свои объятия бездомных, совершенно разучившихся видеть что-либо, кроме своей повседневности.
Знаю, я не способен любить по-настоящему. Но боготворить красоту в моих силах…
Бескрайняя паутина слов, огней и звёзд поглотила две одинокие души, подарив им по прекрасному стебельку Надежды, которые они должны были взрастить на своём подоконнике. В любой другой момент Анри посадил бы этот маленький блёклый цветочек в начале одной из Аллей Пер-Лашез² — но не в это мгновение, когда рядом эта девушка. Велин пришла сегодня, когда он уже почти сломал тонкий стебель под ворохом гнёта и сожалений. Она пришла. А это значит, что у чахлого растения появился шанс расцвести в мире, полном людской жестокости, аморального тщеславия, различных ошибок и настоящей жизни.
* * *
Нахлынувшие водопадом чувства затмили все несовершенства минувшего дня. Авелин Дюран была уверена в правильности своего решения всё же прийти в эту странную галерею. Вернувшись домой, она наскоро разделась, чтобы принять душ и провалиться в размытые сюжеты Царства Морфея, как вдруг из её правого кармана вывалился мятый клочок бумаги. Девушка с удивлением подняла его и развернула.
«И вот, судьба нашей истории снова в твоих нежных руках. Надеюсь, ты не будешь жалеть о своём выборе.
Мой номер: 33 8 27 11 80 45
P. S. Позволь посвятить тебе всё неосуждённое искусство, струящееся по моим венам».
~~~~~~~~~~
1) Цитата британского писателя Томаса Карлейля.
2) Adieu — До свидания! (Франц.)
3) Пер-Лаше́з — Восточное кладбище французской столицы. Один из крупнейших музеев надгробной скульптуры под открытым небом.