Где белое, там и черное
Глава 8:
Ветер задирал мое пальто, пока я направлялась к дому. Холодные порывы воздуха будто выгоняли меня из сада, подталкивая в спину. Сорванные листья кружили в безумном танце, цепляясь за мои туфли, пока тяжелые тучи нависали над садом, как гневное божество, готовое обрушить свою ярость.
"Яблоко раздора..."
Слова Кристиана звучали в голове, как колокольный звон — густой, навязчивый, неумолимый. Почему он так сказал? Разве я виновата, что Белла... как с этим связана я...
В памяти всплывало её лицо — бледное, с тенью боли в уголках губ, глаза, в которых читалось не просто разочарование, а предательство. Ее слезы проливались из-за меня? Мысли утягивали меня на дно, в пучину догадок и теорий.
Земля под ногами казалась зыбкой, неровной, будто сама почва отказывалась меня держать. Я остановилась, прижав ладони к замершим щекам. Но в голове лишь гудел ветер, смешиваясь с нарастающим гулом крови в ушах. Я подняла лицо навстречу холодным, освежающим каплям дождя.
"Я должна найти Беллу и все узнать" — крутилось в моей голове.
Оставив Барона в его комнате я направилась в холл особняка, и сразу окунулась в душную роскошь — воздух, пропитанный ароматом дорогой кожи и вощёного красного дерева, хрустальные люстры, чьи подвески дрожали от моего резкого вдоха. Под ногами бесшумно пружинил ковёр, узоры которого напоминали сплетение змей. На второй этаж вела деревянная лестница с черными элегантными перилами. Меня будто провожал звук, разбивающихся капель дождя о витражные стекла.
И тут — голос.
Дверь кабинета господина Антонио была приоткрыта ровно настолько, чтобы пропустить наружу холодный, отточенный как бритва голос хозяина дома:
— Да, я остаюсь только в белом бизнесе... Остальные дела - на Кристиане...
— ...У него нет выбора.
Я застыла, чувствуя, как капли дождя с моих волос медленно скатываются на паркет. Белый бизнес? Остальные дела? Слишком много намёков, слишком мало ответов. Видимо я застала телефонный разговор, непредназначенный для чужих ушей.
Глава дома — седовласый, с пронзительным взглядом человек, привыкший командовать, — начал постоянно здесь находиться лишь недавно, только после выхода на пенсию. И за эти несколько недель атмосфера в имении изменилась: появилась какая-то напряжённая чёткость, словно невидимые механизмы начали работать по новым, чужим законам.
И вот теперь — этот разговор.
Слова, инородно звучали в этих стенах, тут по правилам полагалось говорить только о благородных делах, наследстве и светских приёмах, ну и иногда о успехах семейного бизнеса по производству виски.
Сердце колотилось так громко, что его стук заглушал даже грохот ливня за окном. Каждый шаг по длинному коридору второго этажа отдавался в висках — я кралась, как вор, как свидетель, который не должен был ничего видеть.
Тени от люстр плясали по стенам, удлиняясь в причудливые силуэты, будто сам дом дышал, следил, предупреждал. Я прижимала ладонь к груди, словно могла заставить сердце биться тише, но оно рвалось наружу, пульсируя в горле, в кончиках пальцев.
Белла.
Ее имя стало единственной мыслью, якорём в этом море шёпотов и полуправд. Если она знает, если она может объяснить... Но что, если правда окажется тяжелее, чем неведение?
Тихий стук пальцев по дубовой двери прозвучал как гром среди ночной тишины особняка. На мгновение воцарилась мертвая тишина — казалось, даже дом затаил дыхание.
Потом — шарканье босых ног по паркету, щелчок поворачиваемого ключа. Дверь приоткрылась, в щели показалось бледное, осунувшееся за ночь лицо Беллы. Ее обычно аккуратно уложенные волосы взъерошенно торчали в разные стороны, а в запавших глазах читалась усталость, смешанная с облегчением.
— Лисса... —она охрипшим от сна голосом произнесла мое имя так, будто хотела сказать что-то еще, но передумала. Пропустила меня внутрь, торопливо оглядывая коридор.
Комната пахла лавандой и чем-то горьковатым — возможно, остатками вечернего чая. На ночном столике догорала свеча, ее колеблющийся свет рисовал дрожащие тени на стенах, украшенных шикарными гравюрами с пейзажами, которые сейчас казались зловещими.
Белла нервно обняла себя руками, ее тонкие пальцы вцепились в рукава кружевной ночной рубашки.
— Что-то случилось? —прошептала она, отводя взгляд к окну, за которым бушевала непогода.
На кровати виднелись смятые простыни, а на полу валялась раскрытая книга — похоже, она долго ворочалась, пытаясь уснуть. Я не выдерживая напряжения, прервала тишину:
— Белла...,— голос мой предательски дрогнул, выдав смятение, которое я тщетно пыталась скрыть. Я... не понимаю. За эти несколько дней я услышала столько неловких признаний, столкнулась с таким количеством вопросов, что голова идёт кругом...
Пауза повисла тяжёлым пологом. Я сжала пальцы, чувствуя, как подступает давно знакомое, но от этого не менее горькое чувство — будто жизнь, ещё вчера такая ясная, вдруг рассыпалась на тысячи нестыкующихся осколков.
Сначала — весть о твоей свадьбе. Потом — госпожа Айлин, которую я застала в слезах... А теперь... этот разговор. Чёрные дела, белые дела... Где правда, Белла?
Я хотела продолжить, но Белла резко подняла руку, приложив палец к губам. Она подошла к камину, хотя огонь в нем давно погас,и провела рукой по резной деревянной панели над ним, будто смятая пыль. Было заметно по странным действиям, что Белла нервничала или в ней боролись противоположные чувства.
— Если хочешь правды... —Белла обернулась ко мне, и в ее глазах светилась решимость, смешанная со страхом.— То я поделюсь с тобой, но только тем, что знаю сама.
Теплый свет из окна отбрасывал мягкие тени по стенам, но в глазах Беллы было что-то острое, натянутое — будто за этой уютной картиной скрывалась трещина, и вот-вот всё разломится. Она разглаживает ладонью ворс ковра, будто ищет опору:
Помнишь, как мы прятались в складном домике в саду, думая, что это крепость? — ее голос дрогнул. — Оказалось, я и правда жила в крепости... только стены были не из картона.
Папа всегда говорил, что «виски — это дух Шотландии». Но дух нашей семьи... он из чего-то другого. Из тишины в два часа ночи, из «не задавай вопросов», из... — она замолкает, сжимая мои пальцы. — Если бы ты знала, сколько раз я видела, как отец уходит по семейным делам, пропадая днями.
Мы сидели, как в детстве, скрестив ноги на теплом ковре, но теперь между нами витало нечто невысказанное. Белла перебирала бахрому подушки, избегая моего взгляда.
Я кивнул, не понимая, к чему она ведет.
— Так вот... — её голос стал тише, почти шёпотом. — Отец всегда твердил, что наш виски — это чистое золото. Но он никогда не уточнял... какое именно. Я хотела влиться в семейное дело, тоже жить им как папа, как Кристиан. Я всегда считала, что мы занимаемся благородным бизнесом...
Она потянулась к своему стакану с водой, но не сделала ни глотка — просто провела пальцем по ободку, оставляя влажный след.
—Я давно подслушала разговор отца с братом, они говорили о бизнесе,—
Белла замолчала, её пальцы сжали край подушки так, что побелели суставы. Губы дрогнули, будто она боролась сама с собой - сказать или исчезнуть, раствориться в этом тёплом свете, как делала всегда.
— Ты знаешь, я годами убеждала себя, что ошиблась... — её голос стал глуше, словно она говорила не мне, а той девочке, которая когда-то подслушала слишком много. — Что «белое и чёрное» — просто бухгалтерские термины. Но потом... все больше и больше нюансов складывались в один пазл.
— Я заметила, что на складах всегда слишком много «бракованных бочек» Тех, что «никому не показывают» и даже мне — её губы дрогнули в подобии улыбки. — Интересно, почему их отправляют не на переработку, а в порт... под покровом ночи.
В комнате вдруг стало душно. Я вспомнил, как пару лет назад в местных новостях мелькнула заметка о задержании рыбацкого судна с «неустановленным грузом» — как раз напротив доков, принадлежащих семье Беллы. Тогда всё списали на ошибку таможни.
— У нас есть секретный «особый рецепт», — продолжила она, намеренно медленно. — Для избранных клиентов. Говорят, после первой же капли мир становится... ярче. И ты уже не можешь остановиться. Так мне когда-то давно сказал Кристиан, я не понимала к чему он ведет. Но сейчас - понимаю, виски - это "белая" сторона семьи Броди, а наркотики "черная"...
Темнота.
Только что здесь были её слова, дрожь в голосе, липкий страх, прилипший к коже. А теперь — ничего. Будто кто-то вырвал розетку из мира, и всё замолкло. Я сидела, уставившись в то место, где только что была Белла. Но теперь там — пустота. Густая, вязкая, как дым после выстрела.
Я медленно поднял руку, провёл пальцами по лицу — будто проверяя, на месте ли ещё кожа, не растворился ли и я вместе с этим светом, с этим ковром, с этим детским воспоминанием, которое теперь треснуло, как лед под ногами. Где-то далеко, будто через слой ваты, донесся звук хлопнувшей двери.