Глава 17.
- Веришь?
Mallorca - Ry X
B - Anil Emre Daldal
Fade Into Black (Acoustic Version) - Panama
What If - Youth Novels
Ангел- похоронитель - Дарья Виардо
Глаза Вивьен светятся, когда она рассказывает мне о мальчике-скрипаче. Я смеюсь и угадываю его имя. Слагаю из букв. Дюймовочка дает мне подсказки, такие осторожные и влюбленные, подсказки, о которых кажется, что она размышляла вечность, а на самом деле, они пришли ей в голову прямо сейчас, за несколько секунд.
- Это все чувства, - я незаметно для нас со Светлячком киваю.
- Это начало чего-то светлого и живого. Подобия бабочки, такой нежной и хрупкой, живущей всего мгновение, но превращающейся в самое настоящее чудо. В стихию, в жизнь. Перерождающейся в любовь.
Вивьен неловко улыбается, и на щеках проступают едва уловимые ямочки, но я их замечаю.
- Клэр, это легко, мы уже угадали первую букву. Я уверена, что когда-нибудь ты слышала это имя, - щебечет Вивьен, а у меня совсем нет идей, да, если честно, я и не пытаюсь догадаться. Просто наблюдаю, как разливается румянец на щеках моей любимой девочки, как дрожит ее сердце и бегают зрачки, как она улыбается. На мгновение я вспоминаю себя.
Мне было одиннадцать, Сэму шестнадцать. Я влюбилась до беспамятства и писала открытки, делала навороченные валентинки, просила Эдвина передать Сэму подарки, а Эдвин лишь улыбался. Так же, как и я сейчас Вивьен.
Ей тринадцать, и она влюбилась в мальчика-скрипача, в мальчика с изумрудными глазами и шоколадного цвета волосами, в его виртуозные мелодии и ласковый взгляд, влюбилась, и это чувство не отпускает.
- Ради него я стала ходить на уроки музыки и теперь учусь играть на фортепиано, - я искренне восхищаюсь Живой Девочкой, даже немного ей завидую. Иногда мне тоже хочется испытать это окрыляющее чувство, влюбиться в Художника заново, не плакать, не пытаться вырвать из груди все свои чувства, хочется подобно балерине танцевать и учиться чему-то новому. Хочется каждый день видеть Художника, показывать ему пируэты, а взамен перенимать музыкальные привычки. Мне хочется любить легко.
- Я очень тобой горжусь, - Вивьен расплывается в улыбке, и я подмечаю все перемены в ней, словно это не Сэм ее брат, а я - ее родная сестра.
Я очень горжусь твоей любовью, горжусь, как отважно ты держишься, как лелеешь его имя, его образ в своем сердце, как меняешься и растешь ради него.
- У тебя совсем нет идей? - я отрицательно качаю головой, и балеринка примыкает ко мне, обнимает крепко-крепко и шепчет: «его имя значит прохладный ветер, горный воздух», а у меня перехватывает дыхание.
- Я сдаюсь, Вивьен, - девчонка смеется, а я чувствую, как гулко бьется ее сердечко. Родственное сердечко Диспетчера.
- Киану, - выдыхает Живая, а по моей коже бегут мурашки.
- И правда, звучит, словно ветер, - я слегка улыбаюсь уголками губ, а Вивьен прячет взгляд, смущается и какое-то время мы молчим, лишь звуки фортепиано отдаются внизу - симфонии Мишель. - Очень красивое имя, - повторяю я, и Дюймовочка берет меня за руки, рассматривает колечки, твердит «куколка, я никогда такого не испытывала». Она не спрашивает «как думаешь, я ему нравлюсь?», у Вивьен хватает уверенности в этом не сомневаться. Ей хватает храбрости, и это поражает.
- Помню, я тоже пыталась рисовать, ради Сэма, - девочка застывает и очень внимательно слушает. - Но ничего не получалось, совсем, - Вивьен вздыхает, отпускает меня и пытается утешить.
- Не расстраивайся из-за него, Ласточка, - взгляд Вивьен такой нежный, трепетный, ранимый и влюбленный, совсем не такой, как у ее брата, она делает мне больно и одновременно оживляет своими словами. - может, Сэм научится танцевать, тебе ведь это нравится, - мы с Вивьен заливаемся смехом.
Я вспоминаю, как могла встретить Художника в школе, и у меня подкашивались ноги, перехватывало дыхание, сердце билось так громко, что кроме него я ничего не слышала.
Помню, как пыталась учить испанский, но часто отвлекалась, и так не смогла ничего запомнить.
Помню, как летом мы проезжали мимо аэропорта, а внутри все сжималось в единую точку.
Помню, как даты совсем ничего не значили, потому что всюду было двадцать восьмое.
- Я же тебе рассказывала, что мои мама и папа тоже раньше танцевали? - Вивьен кивает. - Они понимали друг друга без слов, всегда были вместе. Мама-медсестра и папа-писатель. - Она разговаривала с ним на разных языках, а он любил ее слушать, рассказывал о возлюбленной в своих книгах. Запечатлел любовь навсегда, спрятал меж строчек, укрыл среди страниц. Дал ей множество имен, даровал тысячу сценариев, возвышал и воспевал, вдыхал жизнь, одушевлял и подпитывал силой. Не справился?
- Он обрекал ее на вечное существование, но даже не заметил, что любовь уже ускользнула. Ничего не осталось.
Но разве можно ее упустить? Не удержать, не выдержать?
- Когда вся наша любовь превратилась в непосильную ношу? Почему?
Соловушка зовет Вивьен, девочка что-то щебечет и убегает, оставляет дверь нараспашку, скачет по ступенькам длинной лестницы, мне кажется, что я слышу ее смех, слышу, как она распевает гласные, и с каждой получается все звонче и красивее. Мальчик-ветер учит ее любить, учит быть лучше.
Я прижимаю колени к себе и закрываю глаза, сжимаюсь во что-то несуразное, мне не по себе.
Киану, прохладный ветер. Волшебное имя и такое же волшебное чувство внутри.
Сэм. Божья милость, дарование. Имя, которое живет внутри меня уже несколько лет. Оно не слетает с губ, но в последнее время я произношу его так редко. Маме невыносимо видеть мои вечные попытки все исправить, склеить, ее тошнит от любви, от мужских взглядов и прикосновений, от моих «пустых слез» и давно утерянных моментов. Ее будто бы больше не греет человеческое тепло, ведь она начинает забывать твое лицо. Начинает забывать себя.
Внезапный сквозняк врывается в комнату, раскидывает нотные листы по всей комнате, и я бегу к двери, чтобы ее закрыть, хватаюсь за ручку и застываю.
- Замерзла? - голос Тоби оглушает меня, возвышает, а потом бросает вниз, так резко, что кружится голова, я делаю шаг назад, а нотные листы продолжают летать по комнате вместе с осенними, взметаются, кружатся и вновь падают.
Я разворачиваюсь и сгребаю все вещи, которые разложила, поверив, что это мой дом, заправляю кудряшки за уши и никак не могу найти телефон, чтобы позвонить хоть кому-нибудь, кто сможет забрать меня отсюда и образумить раз и навсегда, кто не будет твердить «это и твой дом тоже», потому что это не так.
Потому что, когда Художник и Дюймовочка здесь - Ласточка лишь девочка-подружка. Девочка-сестра. Девочка-певица, которая занимается с Соловушкой, чтобы заново научиться петь, вместо того, чтобы заново учиться говорить и доверять. Вместо того, чтобы разучиться любить так неисправно и неистово.
Диспетчер залетает в комнату и просит меня остановиться, а мне так непривычно слышать его голос, что меня начинает трясти. Его имя отдается пульсом в ушах.
Живой плачет то ли от обиды, от досады, то ли оттого, что я совсем не слушаю, то ли от сожаления, что вернулся.
Я останавливаюсь, потому что вот-вот и моё сердце остановится, потому что руки дрожат с неистовой силой, потому что ни за что не уйду, пока не поговорю с Художником или хотя бы не взгляну на него еще раз.
Не уйду, пока он плачет, пока не успокоится и не расскажет, где был. Пока не произнесет мое имя хотя бы шепотом.
Я сажусь на кровать и закрываю глаза руками, а Сэм садится рядом и ждёт, пока я взгляну на него.
- Это нечестно, - шепчу, - нечестно, - повторяю и всхлипываю, а Художник берёт мои ладони в свои, заглядывает в мои глаза, и я с трудом нахожу силы, чтобы смотреть на него.
- Клэр, - он кажется таким незнакомым, и от этого очень больно. - Здесь стало так светло, - правда? Хорошо, что я встретил тебя дома - шепчет Сердечный мальчик и я будто бы перестаю дышать.
- Почему? - мой шепот кажется таким чужим, далеким. Почему? - застревает внутри, бьется об стены, сотрясает все пространство собой.
Мне кажется, что он меня не понимает.
Кажется, что никто не понимает.
Сэм хочет что-то сказать, но я его перебиваю, содрогаясь от маминого звонка.
- Мне нужно ответить, - выдавливаю из себя, и мчусь вниз, надеясь, что Тоби не последует за мной. Впервые я не хочу его видеть.
- Как ты? - мамин голос обнимает меня за плечи, окутывает с ног до головы, я закрываю ладонью рот, чтобы Джолин не услышала мои всхлипы, потому что именно она будет волноваться, как никто другой. Я умею беречь.
- Уже лучше, - я выжимаю из себя улыбку, словно мама может меня увидеть и понять, что что-то не так.
- Правда? Я очень рада. Отдыхай и лечись, хорошо? - я киваю. Кто-то на том конце провода зовет Серебряную, она прощается и вешает трубку. Мама торопится, но я все понимаю.
- Ты заболела?
- Это несерьезно, обычная простуда, - Диспетчер кивает, пряча ладони в карманах, и я замечаю, что он даже не снял пальто.
- Ты зашел ненадолго? Не вернулся?
- Не вернулся, Ласточка, - он подходит ближе и проводит холодной ладонью по моей щеке. Неужели я плачу?
- Что случилось? - мой голос замирает, не дает произнести заветное имя, дрожит и спотыкается, я боюсь смотреть в карие глаза и видеть в них свое отражение, боюсь видеть себя, ведь точно не заслуживаю ничего кроме жалости.
- Пойдем, - Художник вновь заводит меня в комнату, приглаживает кудряшки дрожащими пальцами, замирает, а затем оборачивается, и его взгляд пронзает меня насквозь. Я чувствую, как тело слабеет, как саднит горло и трудно дышать, чувствую, как догораю.
Я замечаю новые татуировки у него на руках: рядом с ласточкой на левом запястье красуется россыпь мелких звезд-снежинок, они слагают несколько созвездий. На правой руке - очертания городов, их призрачные силуэты, которые, словно тени, пугающие и такие далекие, а над ними мириады планет. Сатурн, Марс, Юпитер..
Меня одолевает желание уйти, разрыдаться, сделать шаг назад, а затем бежать домой, мчаться, пока держат ноги, не думать, упасть на землю и долго-долго плакать. Что мы с собой сделали?
Тоби ждет, пока я сяду рядом с ним, а затем начинает рассказывать.
- Я был в Испании, - мое дыхание будто бы останавливается. - В Кордове, там я родился. Там живет мамина сестра, Коразон. Помнишь, мы с Вивьен как-то про нее рассказывали? - я киваю. Я не смотрю на Живого, лишь куда-то вниз, я падаю с каждым его словом. - Ей одиноко, Клэр, ей... Ей очень больно, - Сэм делает паузу и вздыхает, а потом закрывает лицо ладонями. - Когда-то у нее умер сын, его звали Майли, - вдруг становится холодно, так сильно, что мои руки начинают дрожать. - Умер три года назад, ему было одиннадцать, - я кладу свою ледяную ладонь Сэму на спину, и поглаживаю его.
- Мне очень жаль, - шепчу и замолкаю. - Что с ним случилось? - взгляд Художника обжигает. Он впервые за долгое время смотрит на меня и видит, глядит не сквозь, а напрямик, в самое сердце, в Ласточкину душу, сжимает ее в тиски одним своим движением. Одной попыткой поведать. Я киваю, взываю себя держаться, твержу себе «Держись, Клэр, держись, ради своей любви. Держись, ради Диспетчера, ради его молитв, ради веры в тебя, ради того единственного поцелуя».
- Он утонул. Был солнечный день, мы все были вместе, на пляже, а потом я услышал крик, бросился в воду, я плыл и плыл будто бы вечность, мы пытались его спасти, но не смогли. Никто так и не понял, что случилось, - Сэм трет глаза руками, словно маленький ребенок, и мне так хочется его обнять, успокоить, так хочется забрать всю его боль себе. - Клэр, мы были очень похожи. Знаешь, словно две капли воды, словно он - это я, только на девять лет младше, словно мы - родные братья. - я всхлипываю, и наши с Сэмом взгляды сталкиваются. Он смотрит, словно зачарованный, словно он не ожидал моих слез, а я начинаю кричать, сердце словно разрывает на части.
Майли. Имя звучит внутри меня всплеском воды, шумом моря, прохладными волнами.
Мальчик, похожий на моего, на моего Живого, такой же любимый, такой же чуткий, искренний, сильный, родной.
Его больше нет.
Брата моего Сердечного Мальчишки.
- Тете стало плохо, у нее начались проблемы со здоровьем, она очень просила меня приехать, - Сэм берет мои ладони в свои. - Прости, что не сказал ничего, не позвонил, не ответил. Я боялся сделать тебе больно, Ласточка. Эдвин, Майли, я, Сара, твои родители. В последнее время мы все причиняем боль, я не хотел тебе рассказывать. - я крепко сжимаю пальцы и не могу оторвать взгляда от любимого лица, от обожаемых скул, губ, век, ресниц. - Но лишь ты одна меня понимаешь, понимаешь, как никто другой, - Тоби вздыхает.
- Мы долго разговаривали, и однажды Коразон спросила, что значит для меня любовь. Она задавала мне этот вопрос каждый день, а я лишь молчал, пока не осознал. Любовь, это разговоры с мамой по телефону, выступления Вивьен, встречи с папой, работа и мои рисунки, это Морской, его снегопады и дожди, короткое лето и долгожданная зима, дети из приюта, мои любимые цветы. Любовь, это песни Светлячка и твои глаза, Клэр. Любовь - это называть тебя Ласточкой. - я обвожу новые татуировки Художника, аккуратно, чтобы не сделать больно. - А что любовь для тебя?
Мои заплаканные глаза моргают быстро-быстро, а затем сжимают ласточку на запястье.
- Пойдем, - мы спускаемся вниз, в мастерскую. - Моя любовь - это место, - Художник сжимает губы. Знаешь, я так соскучилась по лету, но не по тому, что провела без тебя, а по нашему детскому, родному лету. Когда каждый день мы проводили в вашем саду, а Мишель угощала нас яблоками, ягодами, и мы с ней вместе собирали цветы. Когда я пыталась дотянуться до тебя, кружилась на цыпочках, пока никто не видел, лишь бы стать чуть выше ростом. Мечтала коснуться самых мягких кудрей, заглянуть в любимые глаза. Я восхищалась тем, как ты рисовал. Ты мог делать это целыми днями, и мне даже было обидно, ведь я тебя не заставала. Ведь ты не мечтал обо мне.
- Почему не приходила? Сюда, в мастерскую. - Сэм растерянно смотрит на меня.
- Боялась.
- Боялась? - Живой слабо улыбается уголками губ. - Чего, Клэр? Неужели меня?
- Не хотела нарушать твой покой.
Тоби опускает глаза, а когда поднимает обратно, я вижу в них свое дрожащее отражение. В следующий момент мой образ расплывается, скатывается бусинками по бархатным щекам, по едва уловимым веснушкам прямо на наши скрепленные ладони. В голове звучат мамины слова «веснушки - любовь Солнца».
Моя рука обнимает щеку Художника, и я начинаю падать, ноги подкашиваются. Мы медленно опускаемся на холодный пол.
В этот момент мне кажется, что мы незнакомцы. Будто видим друг друга впервые, и не можем налюбоваться.
- Ты веришь в любовь с первого взгляда? - шепчу я, не в силах устоять под пристальным взором Художника, потом тихо вздыхаю. Жду так трепетно, что сердце несчастной бабочкой порхает в груди, бьется о свою золотую клетку.
Сердечный Мальчик прислоняется своими ледяными губами к моей щеке, слизывает соленые дорожки, а я начинаю дрожать и плакать еще сильнее.
«Что с нами?» - хочу спросить, но не могу выдавить из себя и слова, от слез становится больно дышать.
- Клэр, - Сэм обхватывает мое лицо ладонями, стирает слезинки такими же ледяными пальцами, заглядывает в глаза. - Мне было ужасно одиноко без тебя, - тогда почему ты уехал? Почему улетел не сказав ни слова? Почему оставил меня? Нас? Почему не боролся? - Я разучился любить, - он примыкает ко мне, щека к щеке, сердце к сердцу, а я обхватываю Диспетчера руками, заключаю в объятия. Обнимаю так крепко, что становится трудно дышать, а кровь пульсирует в ушах. Не отпускай меня, не отказывайся, не отрекайся.
- Ты веришь?.. - Тоби не дает мне закончить. Останавливает взглядом. Подтягивает к себе, сажает на колени, гладит руками по спине, верх-вниз, верх-вниз, я вновь прижимаюсь к его щеке своей. Мои мысли целуют Тоби с ног до головы.
Мы качаемся из стороны в сторону, как дети, как море, качаемся, я слабо напеваю слова маминых колыбельных, закрывая глаза.
И неожиданно замечаю, что щека Художника горячая-горячая.
- Я верю в тебя, - шепчет Филипс и на секунду я чувствую, как он отстраняется, а потом вдруг его дыхание сливается с моим, его сердце касается моего, обнимает его всецело, освобождает из заточения, укачивает и лелеет. Наши страхи сливаются в единое целое, а затем практически исчезают. Я помню каждую черточку на губах Художника, мои губы помнят, помнят каждый изгиб. Они такие же горячие, как и в первый раз.
Почему-то именно сейчас я вспоминаю, как мама рассказывала мне о ласточках, о том, как они рискуют. Птицы не могут вспорхнуть с земли, им нужно сбросить тело вниз, довериться себе и ветру, сдаться небу, а лишь потом вспорхнуть. Почувствовать падение, свою уязвимость, этот невообразимый миг, когда можно потерять все.
Я - Ласточка. Я - его вера. Я - крылья. Я буквально чувствую перья своими пальцами.
А Художник - ветер. Вспорхнет и мне вновь останется лишь память.
Сердечный мальчик касается моих кудрей, и я трепещу.
- Ты веришь в первую любовь, Клэр? - шепчет, отстраняясь Сэм, заправляет прядь кудряшек мне за ухо. - Мне так нравится произносить твое имя.
Его невидимые крылья раскрываются. Я перебираю перья пальцами.
Ты веришь в первую любовь?
Как же мне на это ответить.
Я верю в ласточек.
Верю в моря и океаны.
Я верю, что падающие звезды исполняют желания.
Верю в космос.
Я верю в свое сердце.
Верю не в тебя, в нас.
- Я верю во все, во что веришь ты. Дыши, Сэм, - я беру любимого за руки. Кротко, трепетно, боюсь, что он отвергнет. - Почувствуй, - Тоби поднимает на меня свои искристые, лучезарные глаза, они полны слез и боли. Мое дыхание замирает. На мгновение, всего лишь на самый краткий миг я становлюсь той самой девочкой, что и раньше, до смерти брата, я собираю все свои чувства и волю в кулак, и все мои действия становятся непоколебимыми.
Мне больно, ужасно страшно осознавать, что где-то существовал такой же мальчик, как Тоби. Кареглазый, с темными кудряшками, с серыми веснушками и бархатной кожей. Мальчик, похожий на моего, на моего самого важного в жизни.
Моя рука сжимает крепче ладонь Художника, переплетает наши с ним пальцы, и я веду его на улицу, в любимый сад. Мы стоим в свете солнечных лучей, и, я прошу Живого закрыть глаза и представить, как ноги его уходят в глубь земли, врастают в нее, и уже не разобрать, то ли земля - его начало, то ли он - начало самой земли.
Мне снилась земля, казалось, будто я ее продолжение. Помню, как мама часто повторяла: «все мы - дети земли». Мы стояли босыми ногами на траве, мы буквально врастали в нее своими стопами, нам становилось тяжело идти. Хотелось стоять вечность, выстоять все ураганы и только как дерево раскачиваться из стороны в сторону. Земля всегда лечила меня, успокаивала. Она дарила мне свою благостную тишину, вбирала молитвы. Когда Пилот ушел, земля помогала мне прийти в себя, вновь начать дышать. Заботилась обо мне, когда я падала, когда разбивала коленки, когда бежала без оглядки. Она ловила меня и согревала. Принимала наши с Соловушкой цветы - герберы, нарциссы, астры и георгины. Лилии. Она стала пристанищем Светлячка.
- Представь, что вы едины, вы что-то целостное, что-то живое, вы - этот момент времени, - Сэм внимательно слушает и продолжает держать мои ладони. Ему все еще тяжело дышать, и грудная клетка быстро и отрывисто поднимается в такт сбивчивому дыханию.
Я прошу Сэма безмолвно обратиться к земле.
- Успокой мою душу, прими боль, впитай в себя молитвы и мольбу, даруй мне спокойствие, - постепенно Живой успокаивается, дыхание его становится более ровным. - Выдыхай энергию оттуда, где болит, - я едва касаюсь черного пальто Художника в самом центре груди, - выдыхай через сердце. Пусть оно полностью исцелится.
Пусть сердце превратится в уголек и наконец дотлеет, а потом вспыхнет вновь. Обретет совершенно иную форму, станет бабочкой или цветком, а может быть - самим светлячком. Пусть сердце совершит весь земной путь, и вернется к тебе обратно - еще более сильным и надежным. Пусть его возродит любовь.
Мне кажется, что я держу твое сердце в руках, в самих ладонях. Я не дам ему замерзнуть или остановиться. Твое сердце теплое, но не горячее, оно совсем меня не обжигает. Оно не способно сделать больно. Я люблю его так нежно, так искренне, трепетно, каждой клеточкой себя.
Сэм открывает глаза. По его щекам бегут ручейки, но парень улыбается.
- Я скучал, Клэр, - шепчет он, и я тоже улыбаюсь.
- Я тоже по тебе скучала, Сэм, - я прижимаюсь к его груди, и он подпускает. Раскрывает объятия и шепчет «спасибо».
Я слышу ритм. Слышу мелодию двух желудочков и двух предсердий, слышу, как работает трудолюбивый орган, и хочу вознести мольбу.
Вспоминаю, как учатся ходить дети: неловко, смешно, но они не сдаются. Они терпеливы.
Мишель рассказывала мне, что Сэм пошел слишком рано, и она очень переживала и волновалась. Оказалось, напрасно. Наш мальчик-ураган так и торопится всю жизнь, постоянно бежит куда-то. Я хочу его заземлить, успокоить. Хочу, чтобы мой Художник проснулся ото сна, чтобы он наконец увидел меня, мог разглядеть и понять, почувствовать.
Чтобы все стало хоть на мгновение таким, каким было раньше. Я знаю, насколько сильно можно мечтать вернуть все назад. Жить так, как было до потери.
Даруй мне себя, свое спасение. Даруй мне свой самый теплый взгляд.
Диспетчер закрывает глаза. Я вижу, как пульсируют артерии на его веках, бьется живая сила внутри. Я хочу еще раз поцеловать любимого мальчика, а затем обнять крепко-крепко и никогда не отпускать. Я хочу знать, что он есть у меня, а я, пусть даже на мгновение, есть у него.
«У тебя есть способность исцелять сердца» - шептала мне как-то Мишель, а мне не верилось. Не верилось, ведь ни маму, ни папу, ни Тоби я не смогла излечить, спасти от боли, укрыть, не смогла помочь даже себе.
- Кто я? - застывает вопрос внутри. - Кто я, когда тебя нет рядом, когда нет твоих теплых глаз, таких родных и спасительных, когда нет Сильвы, поддерживающей меня, когда нет Соловушки и Пилота? Кто я, если лишить меня всей моей любви?
А кто ты?
Кто мы друг для друга?
Я тоже закрываю глаза, хочу опуститься вниз. Нет, не опуститься, хочу рухнуть, упасть, хочу почувствовать, как холодная земля забирает мое тепло, человеческое, живое. Я хочу напоить травинки слезами, чтобы от них был хоть какой-то прок, хочу, чтобы даже тоска по тебе приобрела значимость, имела свой смысл.
Я хочу, чтобы внутри меня билось тепло, и ты его чувствовал.
Забирай его полностью. Забирай столько, сколько нужно, чтобы вновь хоть что-то почувствовать, чтобы можно было вновь назвать себя человеком. Облегчить хоть чуточку боли.
Я хочу, чтобы мое тело покрыли мурашки, чтобы оно почувствовало, насколько живое. Чтобы хоть на миг наши сердца слились, приняли один ритм, один всполох, хоть раз коснулись друг друга собственным гулким звуком. Я хочу услышать их общий ритм.
Я представляю, как земля напитана влагой. Хоть и кажется холодной, внутри она горячая-горячая, раскаленная, словно железо. Мне больно по ней ступать, не то, что касаться всем телом. Я - словно цветок, который был семенем, но пришло его время расцвести, пришло время столкнуться с ветром, с осенью, с грубыми человеческими руками. Мишель говорила, что я умею исцелять, но это оказались всего лишь слова.
Разве может исцелить тот, кто сам так отчаянно ищет излечения?
Я вздрагиваю от того, что Художник кладет ладони мне на плечи.
- Ты в порядке? - я лишь киваю. Опускаю глаза, чтобы он не видел слезы, сжимаюсь во что-то несуразное, лишь бы он не смотрел на меня в минуты слабости, лишь бы уверовал. - Замерзла?
- Совсем нет, - Живой притягивает меня к себе, и я слышу, как падает и взлетает его сердце, падает и взлетает. Порхает, словно птица, которой лишь бы вырваться на волю.
- Иди сюда, - он стягивает со своих плеч черное пальто и накидывает на меня, укутывает, словно ребенка, а я вспоминаю, как холодно было двадцать восьмого. Этот холод преследует меня повсюду. - Прости, я ведь и не заметил, что ты совсем легко одета, - голос Сэма звучит так мягко. - Не хочу, чтобы ты разболелась
- Спой для меня, - мурлычу я, не отходя ни на шаг назад, не хочу, чтобы Художник меня отпускал, мечтаю вечно слушать его дыхание. Сэм смеется.
- Не умею я петь, Ласточка, - тянет он, улыбаясь, а я кладу голову к нему на грудь и закрываю глаза.
- Мне нравится слушать твой голос, - Тоби сильнее сжимает объятия.
- Хорошо, - Сердечный мальчик соглашается. - Только ты можешь заставить меня, - мы смеемся.
- Пожалуйста, - Тоби гладит меня по волосам и целует в макушку.
- Спою, Ласточка, - внутри меня все ликует.
Я впервые слышу эти строчки.
«Если я все забуду, я придумаю себе иное имя
У меня будет новая семья, мама с папой, другие братья и сестры
Если я никогда не смогу вернуться домой
Я смирюсь.
Я влюблюсь в тебя заново, непременно заново
Ты снова все вытеснишь во мне безумной к тебе любовью
Если я забуду себя, я стану тобою
Ведь ты будешь единственным, что я помню»
Объятия слабеют, пальто медленно падает вниз. Я хочу сказать что-то, хочу взглянуть Художнику в глаза, промолвить хоть слово, но забываю все. Забываю все слова.
- Я написал ее в тот день, когда вернулся, - Тоби обнимает себя руками и потирает плечи, он замерз. Я мысленно себя ругаю. Он поднимает пальто и направляется домой, больше не смотрит на меня, не оборачивается. Забирает все тепло с собой.
Лишь на мгновение я закрываю глаза, а когда открываю, его уже нет.
Мне кажется, будто это была не песня, это была мантра, молитва, оберег. Голос, который я никогда раньше не слышала.
Я хочу упасть, опуститься, рухнуть вниз, забыть все. Я хочу обесценить все и одновременно все возвысить.
- Ты веришь в любовь с первого взгляда? - звучит голос внутри, вспыхивает и гаснет, словно всполохи далеких звезд. Я ищу множество ответов, но нахожу лишь один.
- Мне кажется я больше не верю в чувства, лишь в забвение. Я верю лишь в то единственное мгновение, когда ты дал обещание снова ко мне вернуться.