В рамках искусства

Даниил.

Спокойно выдохнуть я смог лишь тогда, когда провернул ключ зажигания, и машина мягко тронулась, унося меня прочь от клуба.

События этого вечера калейдоскопом проносились в голове. Разговор с Назаром хотелось вычеркнуть из памяти, сжечь дотла, удалить без последующей возможности восстановления, но воспоминание о нем навязчиво крутилось на корке подсознания.

— До сих пор не могу поверить, что она на это решилась. — Произнес он, прожигая взглядом спину Ангелины. Нет его интересовало не тело, по крайней мере в данный момент, а чертов рисунок.

Мне нечего было ответить, происходящее до последнего момента казалось бредом, дурным сном, чем угодно, только не реальностью.

— Не знаешь, кто это? — Назар указал головой на девушку в белом платье на бретельках, которая, наверное, поставила себе цель прожечь взглядом мой висок.

— Нет. — Спокойно, даже равнодушно отозвался я несмотря на то, что внутри царил ураган.

Для меня действительно было загадкой, как она попала на мероприятие, организованное только для членов Общества Возрожденных, и я был уверен, что никто из присутствующих о ее существовании до этого вечера даже не догадывался.

— Очень жаль, — Назар наконец нашел в себе силы оторвать взгляд от спины и посмотрел на незнакомую нам обоим девушку, — но это поправимо.

— Не вздумай ее втягивать в это. — Раздражение скользило в каждой произносимой букве, которую я выплевывал словно яд.

— Это мы еще посмотрим. — Назар усмехнулся в свойственной только ему манере и словно в насмешку дружески похлопал меня по плечу.

— Помнишь? В искусстве нет рамок. — Бросил он напоследок и покинул зал.

Идеальность его костюма раздражала. Расчетливость, сквозившая в каждом движении, вызывала приступ тошноты и отвращения. Злость пульсировала во мне.

Этот разговор я раз за разом прокручивал в своей голове, надеясь лишь на то, что у девчонки хватит ума не связываться с Назаром. Впрочем, она не моя головная боль, чтобы так печься о ней.

Приятная ночная прохлада, которая свойственна только летнему сезону, проникала в салон автомобиля, остужая разгоряченную кровь. Каждый раз, проезжая мимо набережной, я полной грудью вдыхал морской воздух, который в особо жаркие дни смешивался с ароматом, источаемым еловыми.

Я ехал в абсолютной тишине, наслаждаясь ею, переваривая все произошедшее за этот день, укрощая все свои беспокойные мысли.

Припарковавшись у нового многоэтажного здания, я заглушил мотор и откинулся на спинку кресла, прикрыв веки. Усталость наконец сморила меня, так что теперь я не мог думать ни о чем другом, кроме как душа и кровати. Солнце уже начало окрашивать небо различными оттенками красного, напоминая о наступлении нового дня.

Лифтом я пренебрегал, так как всегда боялся попасть в ситуации, заставляющие чувствовать себя маленьким и беспомощным, к слову, не беспочвенно. Поэтому на десятый этаж всегда поднимался собственными усилиями, как бы сильно не был вымотан.

Лелея мысли о душе и теплой постели, я потянулся за ключами, но вовремя заметил, что надобность в них отпала. Входная дверь была слегка приоткрыта.

Черт! Черт! Черт!

Усталости словно и не было. Я влетел в квартиру до последнего надеясь, что обнаружу порядок, но увы, внутри меня ожидала полная разруха.

Все шкафы и комоды были варварски выпотрошены, разноцветный ковер из вещей устилал пол. Мебель была перевернута, а моя самая главная боль — картины — были бесчеловечно брошены в гущу этого пекла.

Нервно бьющееся сердце слетело с тормозов, отчаянно пробивая грудную клетку.

Собрав последние крупицы самообладания в кулак, я направился в самую дальнюю комнату — в мастерскую.

Каждый шаг, каждое соприкосновение подошвы обуви с паркетом, звучали как набат. Мне было больно даже представлять, во что могла превратиться моя отдушина, моя жизнь, мое сердце.

Святая святых этой квартиры была изувечена.

Картины были изрезаны ножом. Причем где-то надрезы пугающе аккуратные, а где-то остервенелые и отчаянные. Заваленный стенд с кучей красок оставил цветное разнообразие на каждом из полотен. Многие рамы, не выдержав триумфального падения, были расколоты. Ничто из этого более не подлежало восстановлению.

Мой кулак столкнулся с грубой поверхность стены, но боли я не чувствовал.

Раз за разом я бил по твердой поверхности, пока мое сбившееся дыхание не уловило металлический запах крови. Отчаяние, злость и отвратительное осознание собственного бездействия накрыли меня с головой. Эта адова смесь эмоций притупила остальные чувства, как физические, так и метафизические. Настал мой черед крушить все вокруг с затуманенным от гнева взором. Мне было плевать на остальные убытки, ведь самые страшные я уже понес.

***

Когда первые вспышки гнева сошли на нет, а стадия отрицания сменилась безмолвным принятием, наплевав на последующие три стадии, я нашел в себе силы совершить телефонный звонок.

Обессилевший и опустошенный, я сидел на полу в ворохе вещей и подпирал спиной стену. Я проклинал всеми возможными цензурными и нецензурными словами того, кто превратил мое пристанище в ад.

Понадобилось несколько гудков, чтобы услышать тишину на том конце провода. Единственный человек, который берет трубку вне зависимости от ситуации, времени и обстоятельств.

— В моей квартире кто-то был.

Я не узнал свой голос. Сухой, пугающе спокойный, лишенный жизни, он вовсе не походил на мой. Взгляд прикипел к рукам, на которых все еще присутствовали различные оттенки синего. Я рассматривал их, словно маньяк, наблюдающий за свой вожделенной жертвой. Эта мысль заставила горько усмехнуться.

На том конце трубки на несколько секунд повисла тишина. Вероятно, мой собеседник пытался до конца проснуться и здраво переварить информацию.

— Ты пьян? — В голосе ни капли осуждение, лишь привычное мне спокойствие.

— Нет. — Прежним тоном ответил я. Вопрос меня нисколько не задел, ведь я понимал к чему он ведет.

— Тогда жду тебя у себя, мой мальчик. — Спустя мгновение отец положил трубку, а я больше не медлил ни секунды.