Глава 1.
Бывало идешь по проселочной дороге далеко от города и вдруг, какими-то самыми крохотными клеточками-присосками носа на секунду чувствуешь до боли знакомый запах. Из ниоткуда. Словно ветерок или колыхание травы у дороги принесло его к тебе на миг. И ты почувствовал, но еще не понял. Откуда эти воспоминания, что он принес? Как давно это было? Ты пытаешься вспомнить, стараешься снова и снова уловить эту еле ощутимую дымку прошлого, дотянуться, схватить ящерицу за хвост. Но ты опоздал. Она исчезла, словно ее никогда и не было. Как призрак - рассказчик, она оставила лишь ощущение, невидимое, но очень яркое. Что-то такое, о чем ты не в силах вспомнить, но ясно понимаешь - это что-то из того времени, где тебе было очень хорошо.
***
Колеса моей машины остановились у деревянной калитки. Я приехал "в дачи". Чтобы понять, что для меня значили "дачи", нужно было отмотать лет пятнадцать назад и посмотреть, что происходило у меня внутри, когда я слышал это слово. В животе тут же зарождалась крохотная песчинка, она кривилась в разные стороны, становясь все больше и больше, пока не вырастала до таких размеров, что удерживать ее внутри было трудно и она вырывалась наружу, через рот, словами: "Ура!" и "Ура! Когда?". Теперь же, когда я думаю о дачах, внутри тоже зарождается песчинка, правда, она не пытается вырваться наружу, она как бы выползает, вместе с выдохом неизбежности: "Опять туда".
Я открыл калитку и вошел в дом. С каждым годом, мне казалось, он становился все меньше и меньше. И все предметы в нем тоже уменьшались, становясь кукольными, игрушечными. Словно любая клеенка или тарелка была притащена сюда и положена для красоты, а не для того, чтобы из них правда кто-то ел. Маленький чайный столик и пара стульев - второй для гостей - ждали меня на крыльце, там, где я их оставил в прошлом году. Как и гамак. Мой бедный старый друг, он провисел меж двух столбов ранетки целую зиму, потому что его друг, то есть я, срочно уехал в город по делам на пару дней, но так и не вернулся. Грустная история. На секунду я подумал, что именно она очень ярко передает те эмоции, которые я испытываю, когда приезжаю сюда всякий раз после зимы. А отличное было у меня место для гамака. Им я хотел заняться в первую очередь. Через пару часов, когда я окончательно убедился, что мой друг - гамак не пережил зимовку, я решил, что проститься с ним у меня нет сил и кинул его дряхлое тело в кузов машины. Подняв облако пыли и песка, я отшатнулся и сощурил глаза. Вдали, возвышаясь над крышами дачных домов, светлел домик и мои глаза очень хорошо его знали. Я окунулся обратно в оседающее облако грязи и зажмурился, крепко сложив руки на груди. Что-то внутри меня, увидев этот дом, порывалось наружу.
Уже успев подняться на крыльцо, не разжимая рук, я услышал чей-то знакомый голос.
- Андрейка, ты?
Я обернулся. У калитки, в сухой высокой траве моего палисадника стояла женщина, обернутая в бордовый платок с головой и мило мне улыбалась.
- Здрасте, теть Кать!
Я подошел к ней и взял тяжелую сумку из ее рук. Внутри послышался звон стекла. Она посмотрела на меня с извиняющейся улыбкой. После заторопилась и вынула из сумки литровую бутылку с какой-то темной жижей.
- Это тебе, Андрюш, - желтыми венозными руками она протянула мне одну бутылку, - это сок черной смородины. Прошлогодний урожай, только сейчас руки дошли.
Я взял бутыль и натужно улыбнулся, поблагодарив. В воздухе повисло неловкое молчание, она явно хотела сказать что-то еще и стояла, переминаясь с ноги на ногу. Я потянулся, чтобы отдать ей сумку и хотел было попрощаться, но она меня перебила.
- Я тебе свежей попозже принесу, Андрейка, ты же в дачах до августа, как в прошлом го...
- Нет, теть Кать, - перебил я ее в ответ, начиная нервничать, - не до августа. Я приехал всего на пару дней, чтобы...
- Да, да, я понимаю, - она поджала губы и посмотрела на задний двор моего дома.
Я отрывисто вздохнул и еще раз скривил улыбку, поблагодарив за сок. Она взяла сумку и, пожелав мне всего хорошего, исчезла в длинном коридоре грушевых и малиновых улиц.
Я открыл дверь и вошел в дом. Первые лучи падали на кухонную столешницу и круглый столик по центру комнаты. Летом я обязательно доставал с антресолей зеленую скатерть в горох и застилал ею кухонный столик. В этот раз скатерть уже лежала, сохранив пятна варенья и черного чая с прошлогоднего лета. Я поставил стеклянную бутылку на стол, протерев его перед тем влажной тряпкой. Затем плюхнулся на стул и потупил глаза. Я чувствовал в тот час больше, чем хотел, и запрещал себе это. Понимал также, что от того еще больше чувствую. Да, было кое-что в этом месте, о чем нынешний я не мог сказать вслух, более того, я не мог подумать об этом. Ведь, подумать или хотя бы одной мыслью вспомнить имя, значит признать, что все это было по-настоящему. И что когда-то на этом пустыре нынешнего лета, кипела история жизни. Кипела так, что перелилась через край и оставила горячий след на живом мягком теле, и я никак не ожидал, что к двадцати семи годам, живым мягким телом окажусь именно я.
Я продолжал сидеть, не мигая, уткнувшись в кривой горошек скатерти. Меня все еще не было здесь и одновременно не было "там". Я прикрыл глаза, тяжело вздохнул и затем посмотрел на бутылку. Цепочка мыслей в моей голове прилипла к этой жиже в стекле и начала новую ветвь. Я открыл крышку и сделал глоток.
***
Ветер зарождается в глубинах гор, опускается в лощины, поднимая волны песка, преодолевает расстояния в тысячи дорог, замедляется, вновь ускоряясь, становится ураганом. Сносит дома, вывески, деревья, спотыкается о холмы и замедляется. Проносится над соленым безбрежным океаном, распахивает настежь окна, не внимает пощаде, запутывается в волосах, приносит с полей шелковые ленты душистых запахов, колышется в траве, переплетаясь с тысячами ароматов и тут же растворяется, как только ты пытаешься за него ухватиться.
Я стоял у себя в палисаднике и жадно пожирал ягоды черной смородины. Это был ее четвертый урожай. Лето обещало быть жарким и я решил остаться здесь подольше. Бывало, я оставался до начала августа, если позволяли дела. Я ничего не высаживал и всегда радовался, когда какой-нибудь куст или яблоня плодоносили. Через час после опознания на нем оставались только голые ветки - все съедал. Иногда даже воровал с куста соседей, если он ненароком покушался на мою сторону дома. А что? Чья территория, того и куст. Набив живот кислой ягодой, я вытер руки и рот об подол белой майки и зашел в дом. В дачах я жил уже неделю и вся мои здешняя одежда, вся моя не убиваемая рота из четырех тружеников тыла, была захвачена в плен и сдана врагу - тазу, для стирки. Поэтому, недолго думая, я надел единственную майку. Ну да, она оказалась белой. Да у меня кругом ни души не живет! Некому и пристыдить за такую неряшливость. Вся земля в зарослях - куда ни погляди. Одна малина на чудо растет, да ирга. Пустошь. Даже поговорить не с кем. Только собаки лают. А до Холмов идти далеко, чтобы просто с кем-то поболтать. Это надо целую экспедицию собирать, ну там, бутерброды, вода, трусы купальные. У меня тут тоже неплохо. Кстати, мой гамак! Я открыл шкаф с дачной одеждой. Пусто. Немного подумав, куда я мог его закинуть, я полез на антресоли и открыл маленькие дверцы.
- О, нет, - закашлялся я.
Мои легкие наполнил затхлый кислый запах пыли и плесени. На полке лежал огромный кусок когда-то ярко оранжевой плотной ткани.
- Чем же так несет?
Я зажмурил глаза, уворачиваясь от комков пыли и принялся вытаскивать гамак. Что-то застряло. Я потянул на себя изо всех сил, но ткань не давалась.
- Да чтоб тебя..!
Слегка дернув, я услышал шорканье и принялся тянуть с еще большей силой. Едва устояв на стремянке, я дернул в последний раз и что-то тяжелое упал на пол, освободив гамак и огромное облако пыли и плесени из заточения. Я аккуратно спустился, удерживая двумя руками оранжевое тело гамака и подавляя рвотные рефлексы. На полу, сложенная в четыре раза, лежала моя зеленая скатерть в горошек, которую я всегда убирал вместе с гамаком на антресоли. Похоже, мое прошлогоднее обещание самому себе в том, что в конце моего лета я обязательно все постираю и только после этого уберу все в шкаф, так и не исполнилось. Что ж, этом году я обязательно наведу порядок, иначе еще одного годового малинового пятна эта старая подруга не выдержит. Одной рукой кинув скатерть на стол - потом разберусь -, я вышел на улицу.
Не надевая тапок, я спустился на заросшую каменную тропинку и прошел на задний двор. Там, в тени крыши, около забора стояли две крепкие ранетки, которые, черт бы их побрал, уже давно не плодоносили и расстраивали мою наживательскую душу. Я подошел к деревьям и нашел крюки, вкрученные мной пару лет назад, специально для гамака. Хорошее я место выбрал. Здесь всегда тень, а если солнце высоко, то под кронами все равно прохлада. Я натянул гамак, зацепив его карабинами за крюки и проверил на прочность, чуть-чуть навалившись руками на полотно.
- Вроде держится еще, - сказал я самому себе.
Немного покачавшись на краю гамака, не отрывая ног от земли, мне в голову пришла гениальная идея. Я встал, успокоив колебания и отошел подальше, на такое расстояние, чтобы можно было разогнаться. Уперев одну ногу в забор, я присел, рассчитывая скорость и направление ветра. Зачем-то проследил за траекторией солнца, сложил все эти ненужные факты, выбросил из головы и рванул вперед. Места для разбега оказалось совсем мало, поэтому сделав пять шагов, я оттолкнулся от земли, сгруппировался и вдруг услышал шум колес. В ту же секунду я повернул голову на дорогу и со всей силы упал на землю, пролетев мимо гамака. Одной рукой уцепившись за крепкую ткань, я лежал на земле. Я чувствовал, что содрал локоть и колено, а мягкое место больно гудело от удара. Я встал кряхтя, осмотрев ушибы и нового члена моей дачной роты - белую майку, которая теперь напоминала тряпку трубочиста. Я поднял глаза. Небольшая серая машина, припарковалась прямо напротив моего дома.
- Неужели соседи? - сказал я, держась за зад.
Двери машины открылись и с пассажирского места вышла дама. Походка ее была уверенной. Она легким движением закрыла дверь, поправила огромную соломенную шляпу.
- Не забудьте про мою сумку, - крикнула та, хлопнув дверцей. Она набрала в легкие воздуха, раскинув руки звездочкой и пролепетала:
- Ах! Какой воздух, - и скрылась за высокой калиткой.
Открылась вторая дверь, и с водительского места вышел высокий мужчина. Лицо его избороздили глубокие морщины, а цвет кожи выдавал долгие часы, проведенные под солнцем. Он достал две спортивные сумки и чемодан, обошел машину с другой стороны и тоже остановился. Оглядевшись, словно он смотрит на знакомые ему места, он опустил голову и тяжело вздохнул. Потом поднял глаза и скрылся за калиткой. Я проследил за его взглядом. Чья-то темная голова смотрела в окно на заднем сиденье и не собиралась выходить. Я прищурился: эта голова также смотрела на меня. Я отшатнулся, как будто меня поймали за списыванием и сделал вид, что чиню гамак. Дверь машины открылась и из нее вышел мальчик. На вид ему было лет тринадцать. Я слегка повернул голову, чтобы получше его разглядеть. Тонкие загорелые ноги и руки, выглядывали из-под большой, словно не его размера, одежды. Темные кучерявые волосы на загорелом лице и горбатый нос напомнили мне древнего римского героя. Он хлопнул дверью и снова посмотрел на меня. Мы встретились глазами.
Мне следовало что-то сказать ему? Я не знаю. Мне стало неловко и я натянул улыбку.
- Тебя что-то насмешило? - спросил мальчик взрослым голосом.
- Что? - мне показалось, я не расслышал.
- Чо лыбишься? - крикнул он.
- Я?
- К врачу обратись, ты недалекий , что ли?
Я оторопел от такой наглости. Я понимал, что он еще подросток, но кулаки зачесались и кровь ударила в голову. Одним движением я перемахнул через забор и направился к этому придурку - римлянину.
- Ты чо сказал, а? А? Ты мелкий...
В эту секунду заскрипела калитка и из нее выпорхнула та самая дама в шляпке. Заворачиваясь в свою лиловую шифоновую косынку, она подбежала к машине и увидела меня - разгневанного и готовящего кулаки для ее дорого мальчика.
- О! Гера, что тут происходит? Папа! Сюда!
Она схватила мальчика за руку и потащила за собой. Тот вырвался, легонько оттолкнув ее в сторону и уложил свои длинные руки в боевую изготовку. На крики вышел мужчина. Оценив ситуацию, он быстрым шагом подошел к даме, взял ее под локоть и увел в дом.
- Они снова здесь! Это один из них, - верещала дама.
Мужчина подошел к мальчику, перегородив мне дорогу.
- Что у вас тут? Вы кто?
- Я ваш сосед, очень приятно, - сказал я, не протягивая руки, остановившись в шаге от этого недоноска. - А этот ваш...
- Наш, да, - ответил дед, - что вы хотели?
Я посмотрел на мальчика. Черные глаза его вблизи выглядели пугающими. Он совсем меня не боялся, хотя я на голову был выше и крупнее него. Я остолбенел и на секунду забыл, зачем пришел. Они вдвоем осмотрели меня с пяток до макушки и переглянулись. Дед тяжело вздохнул.
- Может вам меду дать?
- Чего? - очнулся я.
- Йоду, говорю, может? - он указал на коленку.
- А, йоду нет, йоду не надо.
Он еще раз обвел меня взглядом с головы до ног, цыкнул и мягко ухватился за плечо мальчика, пропуская его вперед.
- Послушайте, мы приехали просто отдохнуть, нам не нужны проблемы, - его усталый голос сделал паузу, а после, причмокнув, продолжил говорить, - его мать очень за него переживает и я бы не хотел, чтобы в первый день...
Он замолчал и опустил глаза. Мальчик уже стоял у калитки, сложив руки крестом и ждал, но когда поймал мой взгляд на себе, тут же скрылся, разведя руками кверху под неугомонные охи и вздохи матери.
- Я вас очень прошу, не надо, он еще подросток, понимаете? - дед положил ладонь на мою грудь.
Я вернулся в дом. Испачканными в крови и песке ногами, я поднялся наверх, где у меня находился самодельный чулан-комната. Крохотное окно освещало небольшую кровать с напольной лампой. Слева стоял комод с книгами, старые зонты, мягкие игрушки за стеклянными дверцами полок и кисти. Я забрался на кровать и посмотрел в окно. Оно выходило на соседние дачи и захватывало небольшую площадь, куда как раз влезал дом моих новых соседей.
Кое-что не выходило у меня из головы. Я плюхнулся на кровать, скорчившись от забытой боли и посмотрел в угол. Там стоял пустой мольберт. Мой мольберт, который я притащил наверх вместе с остальным хламом. Остался после художки. Я принялся жевать губы. Холста у меня не было. Стена. В голове зародилась идея. Я вскочил, одним шагом перепрыгнув комнату до мольберта и поставил его по центру стены. Большими пальцами я собрал сажу с углов и протянул руки сквозь мольберт, оставив на стене словно на холсте, два круглых черных продолговатых пятна - глаза.