Глава 2.
Только лишь запах способен заставить плясать тени воспоминаний? Я откусил тот плод с дерева и вот я снова младше своего отца.
Художник я непостоянный - ни дисциплины, не усидчивости. Многие мои холсты валяются на чердаке незавершенными произведениями искусства. Часто я думаю о том, что это не для меня. Раз я не закончил ни одной картины, не считая школьных выверенных, написанных под палкой или кнутом, значит, не сильно-то мир и нуждался в моих произведениях. Но что-то не давало мне бросить писать, что-то тянуло меня и уговаривало. И я каждый раз, обманываясь и поддаваясь на умасливания, садился за холст. Кто-то сказал мне, что, мол, если ты художник, ты не можешь не писать. А я как раз и есть тот, кто может не писать, значит - я не художник? Или это они дураки?
Весь вечер я не мог перестать думать об этих глазах - угольках. Что-то пронзительное в них заставило мое сердце замереть, а потом снова зайтись неугомонными толчками. Меня переполняли чувства. Я что-то упустил. Что в них было? Что? Я ходил по кругу. Это был вызов. Конечно, вызов, я же бросился на него, как дикая собака. И все? Таких злых глаз я видел десятки. Тут что-то другое. Что-то, чего я еще не встречал.
Я поднялся с кровати и облокотился на колени. Локоть больно саднил и на коленке появился черный синяк с коркой застывшей крови. Я запустил пальцы в волосы и поднял глаза на стену. На меня смотрели два черных сажевых пятна внутри мольберта. Я морщась встал напротив стены. Тени солнца огибали круглое окно и полосами падали на мольберт, отчего черные круги на стене получались кривыми и напоминали больше кляксы, нарисованные ребенком, чем глаза.
- Как он меня назвал? - начал вслух рассуждать я. - Больной...или как...недалекий?
Я сжал губы. Мысли мои ушли далеко вглубь, но я не спускал глаз со стены.
- Если бы не дед, я бы ему так поддал, - я сжал кулаки, - греческий нос сразу бы в греческий салат превратился. Индюк малолетний.
Я принялся перебирать все самые подходящие оскорбления, которые мог бы отвесить ему сегодня, если бы грубая сила не победила. И сохранил парочку на случай, если вдруг снова его увижу.
- Прыщ недоделанный, сопля, скребок из-под ногтей, жижа худосочная, вошь рахитная! За деда спрятался, сосунок.
Черные пятна внутри мольберта начали расползаться тенями в разные стороны. Я сплюнул. Сжав кулаки, я попытался себя успокоить и закинул голову. Выпустив воздух, я разжал кулаки и снова посмотрел на мольберт. Тени отстали от пятен, открыв моему взору два черных ненавистных глаза, которые смотрели прямо на меня.
- Ах ты, ублюдок!
Я бросился к мольберту и швырнул его в сторону. Дряхлые ножки разлетелись, оставив на полу покореженную раму. Я подлетел к ней и начал голыми ногами доламывать то, что еще успело уцелеть. Наставив заноз и выпустив пар, я ударил кулаком об стену. На голову белыми шмотками посыпалась штукатурка, окрасив мою голову в седину.
Я просидел так около часа, пока темно-оранжевые тени заката не сменились на сумерки и из окна не потянула вечерняя прохлада. Тело изнывало от боли. То тут, то там больно саднили и гудели раны. Я встал, стряхнув седину с волос и снова посмотрел на стену. Частички штукатурки выпали с разных сторон, открыв неровности стены. Чуть ниже, около черных кругов виднелся след от кулака. Я перевел взгляд. На меня в ответ смотрели два живых темных глаза с серыми белками стены, вызывающе и дико, в тишине сумерек, словно волк подкрался в тени и следил за мной.
- О да, теперь я ничего не упустил.
Я погрузился в вечерние мысли. Мне не спалось. Я спустился вниз и вскипятил чайник. Где-то вдали лаяли собаки, переговариваясь друг с другом звонкими голосами. Я взял чашку и вышел на крыльцо. С реки тянулся прохладный ветер и начинал заползать мне под штаны, шумели сверчки. Отхлебнув чаю, и чмокая при этом так, чтобы он успел остыть прямо у меня во рту, я услышал как заскрипела калитка. Я оглянулся. Из хорошо знакомого дома напротив вышел дед. Он постоял какое-то время на прохладе, вдыхая ночной воздух. Потом присел на скамейку и закурил. Я видел лишь его очертания и маленький огонек сигареты, который то тускнел, то становился ярче, то снова тускнел. На улице, казалось, были только мы вдвоем. Он совершенно точно видел меня. Я опустил чашку и принялся смотреть на мерцающий огонек. Я ждал. Тусклый несколько секунд, затем выдох и снова яркий. Я наблюдал за ним и он тоже наблюдал за мной. Обойдя крыльцо, я спустился на каменную тропинку, быстрыми шагами пошел на задний двор, не упуская его из виду. И как только я открыл рот, огонек набрал света в последний раз и звездой упал вниз. Мужчина выпустил дым и защелкнул калитку. Я остался стоять посреди огромного ночного неба совсем один.