Глава 9
Я всё перезванивала и перезванивала, шагая по улицам и переулкам. У меня не было идей, где можно искать Киру, а когда я сама задумалась, куда иду, поймала себя на том, что шагаю в сторону квартиры Саши – подсознательно, не отдавая себе отчёт, я брела по тому же маршруту, по которому мы шли с Кирой в вечер нашего знакомства. Конечно, шансов найти её так было не больше, чем если бы я просто гуляла по Санкт-Петербургу в надежде случайно с ней столкнуться, но что-то тянуло меня к знакомому дому. В ту пару вечером, которые я провела в квартире, я начала привыкать, что туда можно прийти уставшим, грустным и тревожным, или, наоборот, переполненным счастливыми эмоциями, и всё как-то успокоится, встанет на свои места.
- Да?
Я не сразу поняла, откуда услышала этот голос. Набор номера Киры в сотый раз стал настолько автоматическим действием, что я и не ожидала ответа.
- Кира!, - вскрикнула я, боясь, что она вот-вот сбросит, - а я тебе звоню.
- Я в курсе, - сухо ответила она, - что хочешь?
- Я поговорить хотела. И увидеться.
- Так у тебя же дела важнее есть. Ты хотела ими заняться.
- Да не, я передумала.
- Неправда.
Я сморщилась и посмотрела в трубку, будто Кира могла это увидеть.
- Ну ладно, мне звонил Саша, он за тебя ужасно волнуется, поэтому я ушла с квартирника и ищу тебя.
- Какое одолжение.
Раздражение, которое не скрывала Кира, медленно передавалось и мне, но я всё равно чувствовала необходимость поговорить лично.
- Так ты сейчас не хочешь увидеться?
За длительной тишиной последовал сухой ответ:
- Я в мозаичном дворике на Чайковского.
Дворик находился минут в пятнадцати от квартиры Дарины на Моховой, но мне нужно было идти дольше, потому что я уже успела отойти в другую сторону. Я побежала назад, боясь, что Кира в любую минуту передумает и уйдёт. Не сказать, что я спешила, потому что искренне радовалась предстоящему разговору – тон Киры и по телефону достаточно напрягал меня – но недосказанность и неизвестность ситуации нервировали ещё сильнее.
К моему приходу Кира никуда не исчезла. Она сидела прямо на асфальте в самом углу дворика, но я заметила её сразу. Она выделялась чёрным пятном на фоне ярких мозаичных стен и скульптур и совсем не походила на других посетителей дворика: мам с детьми, любопытных туристов и позирующих для фото девушек.
Я не представляла, что могло привести сюда Киру, но, подойдя к ней ближе, поняла. На асфальте рядом с ней неаккуратной грудой валялся набор цветных маркеров, а на её коленях лежал блокнот, где она напряжённо рисовала эскизы татуировок. Люди, животные, абстракции, все были стилизованы под мозаику и явно вдохновлялись пространством вокруг.
При виде меня Кира резко перелистнула блокнот до пустой страницы, явно не в настроении показывать свои рисунки.
Я встала перед ней, переминаясь с ноги на ногу и не зная, как начать разговор.
- Привет.
- Здравствуй.
Снова не знала, что сказать.
- За тебя волнуется Саша.
- Знаю.
- Почему ты ему не отвечаешь?
- Он прислал тебя за него это спросить?
Кира с вызовом смотрела на меня, прямо, не отводя глаз, пока я всячески избегала зрительного контакта. Её голос, показательно безэмоциональный, звучал напряжённо и резко, как натянутая струна, готовая в любой момент порваться.
- Почему ты так говоришь со мной? - спросила я прямо, не в силах поддерживать попытки нормальной беседы.
- Как так говорю?
- Я тебя не понимаю, ты ведёшь себя так, будто я тебя расстроила, а я даже ничего тебе не сделала.
- Ну ничего так ничего, - кивнула Кира и демонстративно надела наушники, возвращаясь к рисованию, - ты молодец, я зря не отвечаю Саше, можешь ему всё это передать, а теперь не мешай мне рисовать. Лучше возвращайся к своим любимым музыкантам, а то ты уже двадцать минут без компании смазливого гитариста, дело плохо.
Она включила музыку – достаточно громко, чтоб я её слышала, несмотря на наушники – и отвернулась.
Остатки моего терпения испарились. Я в два шага подошла к Кире, выдернула один наушник и выпалила прежде, чем она смогла что-то сказать:
- Так нельзя! Я пришла, пытаюсь с тобой поговорить, а ты злишься на меня, грубишь, изображаешь обиду и даже не соизволишь объяснить, за что! Если тебе есть, что сказать, скажи сейчас, и да, я вернусь на квартирник!
Мои крики привлекли внимание людей во дворике, одна из мамочек с коляской поспешила уйти, прежде чем мы разбудили её ребёнка, но мне было всё равно. И Кире, явно, тоже.
Она вскочила с места, уронив блокнот.
- Так иди! Возвращайся! Я тебя не держу, и я рада, что у тебя есть хорошие друзья, с которыми интереснее, чем со мной, к которым ты так спешишь, и от которых ты явно не будешь исчезать на утро.
Я удивлённо поморгала.
- Ты обиделась, потому что я ушла утром и ничего не сказала тебе? Тебе было так нужно знать моё утро?
- Да ничего мне не нужно. Не про тебя, но про этого пса.
Мы успешно разогнали своими криками всех мамочек с колясками.
- Не называй его так! - я почувствовала, что вся загораюсь изнутри, - ты сейчас на меня кричишь просто потому, что я на одно утро уехала с Серёжей, но я не виновата, и никто не виноват, что ты его ненавидишь без причин. Он ничего плохого тебе не делает и не кидается на людей просто так, как некоторые.
- Тогда пусть убирается из моей квартиры!
- Да это не твоя квартира!
Последняя фраза эхом отразилась от стен дворика. Впервые наша перепалка хоть ненадолго оборвалась тишиной. Кира была похожа на персонажа компьютерной игры, который пропустил удар, и теперь ему нужно несколько секунд на реабилитацию, прежде чем он вернётся к бою. И Кира вернулась:
- Вот кто бы тут говорил про чужие квартиры! Ты то в своей живёшь последнее время? Нам и одного засидевшегося гостя хватало, которого я терплю только потому, что он уже скоро исчезнет в любой момент, никого не предупредив. И даже не оценит, как Саша ему помог с жильём, потому что ему всё равно на других.
Мне показалась, что на секунду она задумалась, стоит ли остановиться здесь, но потом всё-таки договорила:
- И не думай, что ты чем-то отличаешься. Что вы-то с ним общаетесь, вы вдвоём такие милые, взяли загадочно убежали куда-то. Когда он уедет, с тобой забудет попрощаться также, как и с нами. Пойми, это я тебе как подруга говорю, просто чтобы ты надежд на него не строила.
Она натянуто улыбнулась.
У меня в голове смешалась сотня фраз, которые я сейчас хотела сказать, но я понимала, что все они бесполезны, как бесполезно любое продолжение этого разговора.
Я развернулась и ушла.
Быстро написав Саше, что у Киры всё ОК, я сунула телефон в карман и даже не посмотрела на его ответ, который прилетел через пару секунд. По дороге я даже не пыталась понять, что сейчас произошло – если бы я снова прогнала в голове наш разговор в попытке разобраться, как мы поссорились, кто начала и прочая ерунда, точно бы заплакала прямо на улице. А это отвратительно – когда кто-то видит, как ты плачешь. Всегда так считала.
Когда думаешь о том, что нужно не плакать, сразу слёзы наворачиваются. Так что в итоге я всю дорогу шла с кривым лицом, сдерживая слёзы и пытаясь думать о чём-то другом. Дойдя до парадной, я решила, что у меня всё получилось – я так и не заплакала за всю дорогу, что сейчас было достижением, и даже перестала часто моргать и нервно вдыхать, как обычно делала за несколько секунд до того, как разревусь.
Саша, открывший мне дверь, сам выглядел таким запыхавшимся, будто совсем недавно прибежал с улицы.
- А Кира не с тобой?, - спросил он вместе приветствия.
- Не.
Он отступил, давая мне пройти в квартиру:
- Ну ладно, она всё равно написала мне, сказала, вечером будет. Спасибо тебе огромное, Ксюш. Не знаю, как у тебя вышло с ней поговорить, но я в тебе и не сомневался.
- Не за что, - ответила я.
Мне было невыносимо тошно слышать, как он искренне благодарит меня.
- Не, не говори так, есть за что, - продолжил Саша, - я так волновался за неё...
- Саша, не за что!, - вырвался у меня крик, и слёзы брызнули из глаз.
Вот и все старания не плакать зря. Я беспомощно опёрлась на стену и разрыдалась.
- Ксюш..., - тихо обратился ко мне Саша, протягивая бумажный платок, - что такое? С Кирой что-то не так? Ой, блин, надо хоть воды тебе принести, прости, я сейчас.
Саша метнулся на кухню и вскоре прибежал обратно, расплёскивая воду в кружке. Я видела, как он разрывается между тем, чтобы волноваться за сестру и помогать мне, и от этого мне становилось ещё хреновее – было ужасно стыдно от мысли, что я лишь ухудшила всю ситуацию с Кирой, когда он так надеялся на мою помощь. Он проводил меня на кухню, сказав «ну не в коридоре же плакать», и терпеливо подождал, когда я окончательно успокоюсь, прежде чем спросить, что произошло. Я коротко пересказала ему наш диалог: Кира не в настроении, поэтому обиделась на меня, когда я даже не поняла, за что, раскричалась, и мы поругались.
- Ох, боже, мне очень жаль, - отвечал Саша, успокаивая меня.
Он явно был ошарашен не меньше меня, но повторял, что всё будет хорошо:
- Я понимаю, что тебе обидно, но всё наладится, Кира вечером придёт, вы обе успокоитесь, помиритесь.
- Не, Саш, - сказала я себе под нос, не находя в себе силы сказать это громко, - я не думаю, что мне надо ждать сейчас Киру. Я сейчас домой поеду. Так будет лучше.
Я удивилась, как легко у меня вышло это сказать.
- Но тебе же только послезавтра быть дома надо, когда твоя мама из командировки вернётся, зачем до вечера спешить?
Я сама не помнила, когда упоминала при Саше, через сколько дней мне обязательно надо быть дома. Но он помнил.
- Правда, мне сейчас не надо с Кирой видеться. Мы обе сорвались, наговорили друг другу всякого, и мне стыдно будет это всё у вас дома продолжать. Ты столько мне помог, я не хочу приносить неприятностей.
Саша молча сидел передо мной. Он выглядел уставшим, будто с долгой дороги, и тяжело вздохнул, прежде чем ответить:
- Мне так понравилось, как мы вчетвером собирались. Я планировал, что мы перед твоим отъездом, завтра, ещё раз соберёмся. Даже Серёжу заставил пообещать, что он придёт не поздно. Я бы с работы горячий шоколад принёс...
Он остановился, видя, как я становлюсь всё грустнее с каждым его словом.
- Саш, мне дико стыдно перед тобой, - искренне призналась я, - я таким отвратительным человеком себя чувствую. Давай лучше я просто уеду.
- Да я не давлю, прости, - ответил Саша, - помочь собрать вещи?
Я усмехнулась над его предложением – наверное, он сказал это просто по привычке, из вежливости, потому что собирать мне было нечего. Я допила чай и пошла в коридор.
- Ты только не грусти, будто я в другой город уезжаю, - сказала я Саше, который вышел меня провожать, хотя на самом деле грустила ещё сильнее, чем он – не от того, что уезжала из его квартиры, а от того, на какой ноте заканчивалось моё пребывание тут, - соберёмся, когда все успокоятся и помирятся, хорошо?
- Конечно.
В тот момент я искренне верила, что делаю всем лучше. К сожалению, я знала, как ужасно жить в доме, где ни один день не обходится без ссоры, и я точно никогда не думала, что сама стану причиной такой жизни. А в квартире Саши за каждодневную накалённую атмосферу на грани ссоры отвечали Кира с Серёжей, так что я была уверена, что ещё мне с Кирой там пересекаться точно не нужно – по крайней мере, в ближайшее время. Да и задерживаться у них дома мне было совестно – как бы хорошо ко мне не относились, где-то в подсознании всё равно не удавалось заглушить мысль, что я слишком злоупотребляю чужим гостеприимством. И Кира сегодня прямой речью это подтвердила.
Всю дорогу до дома я прокручивала в голове свои аргументы, зачем надо было уехать – хотя в глубине души я понимала, что мне бы не пришлось так старательно себя уговаривать, если бы я была действительно уверена в своём решении, но назад я уже не могла вернуться.
Только зайдя в квартиру, я задумалась о том, что последний раз была тут ещё до встречи с Серёжей, Сашей, Кирой и остальными. Всего несколько дней назад, а по ощущениям, в совсем другой жизни. В квартире застыл отпечаток того времени – немытые кружки из-под чая на кухне, неубранная кровать, душная, непроветренная комната. Даже не переодевшись в домашнее, я принялась лихорадочно убирать все следы тех дней, которые я так избегала называть «творческим кризисом». Но, как бы я не старалась, дом не показался более родным. Меня всё также мучила непереносимая духота. Я долго возилась с оконными ручками, которые всё никак не поворачивались, и, наконец, смогла открыть окна, спугнув недовольных голубей с подоконника.
Мне хотелось пить. Я прошла на кухню, открыла кран, чтобы набрать фильтр, и от раковины на меня поднялся рой мух-дрозофил. Подняв голову, я заметила, что их чёрные скопления уже усыпали потолок – каждое жаркое лето эти мелкие мошки появлялись как из неоткуда, скапливались у воды или оставленной хотя бы на 5 минут еды, и никак не поддавались уничтожению. Сейчас у меня не было настроения пытаться убрать их старым пылесосом, поэтому я только налила воду, следя, чтобы в фильтре не успела утопиться ни одна мошка. Кран грозно шипел – только его поломки ещё не хватало. В квартире уже давно не работали ни стиральная, ни посудомоечная машина, мигала лампа в ванной, у холодильника вышла из строя морозильная камера, а в ванной во время душа надо было ставить красный таз на пол рядом с умывальником, потому что туда начинала течь вода из ведущей к смесителю трубки. Денег на починку этого не было – их хватало на поддержку разве что самого жизненно необходимого, как воды или электричества – так что всё в доме изо дня в день постепенно ломалось, портилось, ржавело. Я задумчиво ковырнула пальцем дырку в обоях – дома у Саши с Кирой такие же потёртые обои, и батареи и кран также устало выглядят, как у меня, но что-то было в моей квартире, чего я точно не чувствовала в гостях – что-то, от чего болит голова и хочется пить. Что-то, что была в псковском доме Киры и у меня, и чего никогда не могло быть в квартире Саши, даже если бы она вся развалилась на части. Я ещё раз проверила, что все окна открыты настежь, и, усевшись на кровать, достала записную книжку. Но даже не открыла её – заранее знала, что ничего не получится написать, когда я так устала.
Я заставила себя переодеться в пижаму и лечь спать. Что-то неприятно кололо меня в лопатку. Перевернувшись, я поняла, что эта была шариковая ручка – одна из десятка тех, что я оставляла по всему дому в периоды моего писательского запоя. Я выкинула ручку прямо на пол и выключила свет, но мне не давали уснуть назойливые мысли, в которых я снова и снова возвращалась к диалогу с Кирой. Что произошло? Кира была ужасно расстроена и злилась на меня, но за что? И что я ей ответила? Кажется, я сказала что-то очень плохое, не надо было это говорить.
Я ещё долго лежала, глядела в потолок и слушала уличный шум – жизнь в квартире на первом этаже с окнами в сторону парковки точно не помогала спокойному сну. Каждый раз, когда кто-то парковался, стучал дверями машины или даже шёпотом делал детям замечание, что надо вести себя тише, я и это слышала. Хорошо хоть, что сегодня никто не пел пьяные песни. Я легла на бок и попыталась натянуть на уши подушку. Меня отвлёк какой-то странный стук со стороны окна – наверное, кто-то из соседей задумал прямо ночью заколачивать что-то в стену, чему я расстроилась, но не удивилась.
Стук пропал, и через несколько секунд повторился уже громче. Звук странно дребезжал, будто стучали не по твёрдой стене, а по стеклу. Я повернулась посмотреть, в чём дело, и чуть не упала с кровати от страха, увидев в окне чьё-то лицо.