Вопреки твоей смерти

   Здесь никогда не бывает тихо.

   Я заметила это, когда, начав проводить какое-то время в тишине, возвращалась обратно. Становится ощутимо тяжелей вкладывать в свою голову весь этот шум — оказывается, в ней так мало места.

   Под одной крышей бывает, что и два человека ужиться не могут, а нас дома пятеро. Папа, мама, сестра, брат и я.

   Когда мои родители поженились, они недолго пробыли вдвоём. Я мало что знаю о тогдашних них — те молодожёны, словно незнакомцы для меня. Но основываясь на людях, с которыми я знакома уже как шестнадцать лет, и с которыми живу столько же бок о бок, — вряд ли папа и мама когда-либо были вместе душа в душу. По крайней мере, не каждый день.

   Да и в любом случае уже скоро у них появилась я. Поэтому если что-то и трещало по швам, то из меня выходил прекрасный клей. Потом из моей сестры. А пять лет назад и из брата.

   Всем же наплевать на трещину на вазе, если ты успел её вовремя склеить и отвернуть к стенке? Знающие могут и потерпеть её существование, даже забывать о ней время от времени. Другие же, те, что никогда не будут вглядываться, о ней и не узнают.

   И каждый раз, смотря в родительские лица, я задаю им вопрос в собственной голове: «Вы делаете это ради себя, ради нас или ради других?»

   В нашем доме каждый любит посетовать на шум, но отчего-то от этого его становится лишь больше. Забежав домой, я в который раз в этом убедилась.

   — Голова гудит уже из-за ваших криков! — орёт из гостиной папа, пытаясь, чтобы каждая буква его возмущения смогла долететь до кухни, с которой для него тут же устремляется назад точно в таком же духе ответ:

   — Тогда пойди сюда и сам объясняй всё своей дочери! — раздаётся голос мамы.

   Дверь за мной захлопывается не настолько тихо, чтобы голоса смогли её перекрыть. Хоть я и осознаю это, но, сжимая флешку в кулаке, всё равно делаю в сторону лестницы наверх два старательных шага.

   — О, Рикки вернулась?! — удивляется папа.

   Мне даже не нужно ничего отвечать, так как голова отца уже показывается в прихожей, ловя меня на месте, на котором я застыла.

   — Как дела? — уже на ходу к кухне спрашивает у меня он, скрываясь за стенкой. — Пошли разбираться, что там у мамы с сестрой.

   Убежать бы сейчас к себе в комнату да закрыться в ней, будто бы у меня на двери и правда есть замок. Но я иду за папой, попутно наконец-то забросив флешку в карман.

   Маленькая кухня становится ещё меньше, когда в ней пытается вместиться целая семья. Даже стульев за столом всего три, хотя обычно, когда два заняты, один всегда пустует. Как и сейчас: брат сидит, свесив ноги на одной стороне, а на втором стуле тихонько всхлипывает сестра, тяжело нависая над тетрадью.

   — Неужели Мисс Вуд решила прийти домой пораньше? — сложив руки на груди, мама угрожающе стоит у плиты и прожигает меня взглядом.

   Я ничего ей не отвечаю.

   — Ну, что происходит, Элис? — спросил папа, подойдя к сестре. Он встал к ней сбоку, накрывая тенью все записи в её тетрадке так, что с его зрением ему пришлось бы постараться разглядеть в этих закорючках хоть что-то похожее на математику. Но, наверное, к счастью, папа и не старался. — Чего не получается у тебя, а?

   В ответ Элис только лишь притихла, чтобы из неё не раздавался больше ни один звук.

   Глянув на маму, папа повёл плечами и сделал неряшливый глоток из бутылки, которая стояла у плиты. На этом его полномочия в воспитании детей обычно и заканчивались. Я стояла в самом проходе, но даже сюда донёсся тотчас этот хмельной аромат, от которого я старалась избавиться, задержав дыхание.

   — А Элис у нас учиться не хочет! — ответила папе вместо сестры мама. Она всегда умела балансировать на грани сарказма и чистого гнева так ловко, что нельзя было уследить, где ещё можно улыбаться её словам, а где следует послушно опускать глаза в пол. — А я после своей ночной смены должна убираться во всём доме, готовить каждому поесть, а ещё сидеть и уроки делать!

   Взгляд мамы перебросился на меня, словно огонь с плиты на другую конфорку. Я опустила глаза.

   — Но зато кто-то у нас гуляет каждый день до самой ночи и вообще ни о ком не думает!

   Не понимаю, как после стольких раз, что я слышала нечто подобное, мне всё равно приходится прикладывать усилия над собой, чтобы не скрючить лицо.

   — Ну, правда, так сложно помочь сестре, Рикки? — ввязнул папа. Долго ждать не пришлось, когда ему подвернётся случай вновь начать поддакивать маме.

   Видела в Интернете, как многие жалуются на роль «старших» сестёр или братьев в своих социальных сетях. Вела бы и я их, то точно бы присоединилась к этой волне. Потому как мне есть, что сказать тем «единственным», которым не пришлось всё детство делить с кем-то комнату, рассчитывать поровну сладкое, а ещё помогать родителям растить их же детей. Не сказать, что мне и раньше нравилось быть бесплатной нянькой для своих сестры и брата, но хотя бы осознавать, что одного ты научила ходить, а вторую писать и читать, вызывало во мне некоторое подобие гордости за саму себя.

   Но сейчас стало труднее замечать свои успехи в них, может из-за того, что исчезли те разительные отличия, которые были раньше при сравнении «до» и «после», либо по причине, что их уже и вовсе не было.

   Братишка Оли пока ещё не ходит в школу. Ему сложно усидеть на месте, а заставить его учиться кажется задачей ещё труднее. А поэтому вышло так, что он почти и не разговаривает, опираясь больше не на слова, а на жесты. Но родители не спешат с этим что-то делать. Мне остаётся лишь гадать, что там у них в головах, — может быть, страшатся того, что все подумают будто бы с их ребёнком что-то не так, — однако по их действиям складывается ощущение, словно они нашли во мне своё спасение. Потому что Оли приставлен на обучение только ко мне. Ровно как и Элис.

   Поэтому да, я бы ещё спросила у «единственных», каково это быть в ответе лишь за себя?

   А если поразмыслить, ты ведь, Джошуа, таким и был. Разве только кузены могли тебя донимать. Но кто берёт их в реальный расчёт?

   Сама по себе моя рука нащупывает в кармане флешку, и я, словно приходя в себя в моменте, когда мои пальцы сбились с ритма её верчения, говорю:

   — У меня сейчас дела. Потом, может.

   Проще в такие моменты смотреть на отца. Его лицо всё равно не выражает ровным счётом ничего до тех пор, пока не высказалась мама. Такое вот безопасное местечко, помимо вида своих ботинок.

   Возможно, в этом браке всё держится и на этом невыносимом потворстве, а не только на нас.

   — Всё ясно, ничего не надо, — махнула мама и развернулась к плите. Она снова погрузилась в свои кухонные хлопоты, будто и не было всего этого диалога. Так даже и лучше, наверное. Нет нужды выслушивать очередные крики. В этой тишине, наполненной нерешенными проблемами и невысказанными претензиями, царила странная, давящая гармония и мне было немного радостно, что когда я уйду в комнату, она не потянется за мной, а останется здесь.

   — Рикки, разве так сложно помочь родной сестре? — вновь вякнул папа, кажется решивший не оставлять всё как есть. Как всегда доводящий любое дело до конца, кроме разве что собственных. Папа тот ещё строитель семейного благополучия — фасад трещит по швам, а он вставляет в расщелины палки.

   Сегодня был явно не тот день.

   На мгновение я испугалась, что я не знаю эту Рикки Вуд. Ту, которая сейчас внезапно родилась от слов отца. Флешка, такая холодная и гладкая в моей руке, стала жечь ладонь, будто бы предвещая взрыв, чьим символом она стремилась стать. Мою глотку уже рвал крик, которому я не давала вырваться наружу. А самым ужасным и невыносимым было теснить саму себя внутри, в то время как ярче других горело желание бороться с ними — с мамой и папой. Чтобы они услышали моё слово «потом», чтобы не считали мою помощь чем-то безусловным, чтобы рассмотрели наконец-то всю ту мою незаметную и бескорыстную работу за все эти годы!

   — Ну да, а как же — она поможет! — усмехнулась мама, косо глядя на меня. — Я же сказала — она ни о ком, кроме себя, не думает. Никто ей нужен.

   Точно.

   Я обвела взглядом стол, за которым, уставившись на меня, сидели Оли и Элис, потом перевела взгляд на отца, который, опрокинув бутылку, делал последние глотки, а в конце остановилась на матери, перемешивающей суп на плите. И тогда до одури стало смешно с самой себя. Я, правда, думала, что смогу сказать им это всё прямо сейчас?

   Упрямый и слабый огонёк потух.

   Глупость.

   Медленно развернувшись, я поплелась к себе. За моей спиной тут же размыто стали вновь появляться голоса. Но громкая тишина в голове, к счастью, всегда помогала заглушить их.

   В комнате было темно. Незаметно, но на улице уже стало смеркаться. А надо мной будто висел густой туман, погружая всё вокруг в ещё больший мрак. Я вернулась к тени, к бледному эху той пылкой незнакомки Рикки, что играла ослепительными вспышками фейерверком рядом с Миссис Хикс, и что разгоралась обжигающими языками пламени с родителями. Словно из хрустального сосуда выплеснулась вся жизнь и осталась я. Но кто набрал его, а кто разбил?

   Невозможно было отрицать этих перемен. Я боялась их с самого начала, но дала им погрузить меня с головой. Однако порождены ли они искренним желанием узнать Джошуа, или же это просто жгучая потребность влюбиться, жажда прервать тянущийся поток однообразия, погрузиться в бурлящую реку новых ощущений, не оставляя места ничему другому, кроме собственного чувственного удовлетворения?

   За кого из нас я так нетерпеливо сражаюсь?

   Это тончайшая грань, разделяющая искренность и самолюбие, и именно здесь, в этом незаметном промежутке, затаился ответ.

   Была ли я заворожена Джошуа, или же увлеклась сама собой, своей ролью в этой драме о поиске чувств в сердце, что их не испытывает? Быть может, оба этих мотива переплелись в сердце, — и как лианы в джунглях не позволяют увидеть солнца, — так и они не дают разглядеть главную нить. Или, быть может, в слепящем свете своей жажды любви, я просто не вижу, — или не хочу видеть — истинную природу своих порывов. И это, возможно, самая печальная из всех возможностей...

   Холодный ветерок из окна, которое всегда забывает закрывать Элис, пронизывает до костей и вырывает меня из задумчивости. Спустя пару минут я наконец вяло закрываю за собой дверь комнаты.

   Лёжа на кровати и глядя в потолок, я понимаю — это не просто физическое истощение, а глубокое душевное опустошение. Да только вместо того, чтобы дать мне воспарить, больше ничем не обременённой и лёгкой, оно решает придавить меня ещё сильнее к земле.

   В комнату заходит сестра, таща за собой рюкзак. Мы встречаемся с ней взглядами, но также быстро их отводим. Какое-то время она собирает учебники, роется в своих ящичках, перебирает что-то на столе. А потом Элис, уткнувшись в телефон, отворачивается, лежа на кровати, к стене.

   И почему мне так неприятно?

   Я ведь правда отдавала всё, что могла. Даже не просила ни у кого ничего взамен. А это жертвоприношение, эта бесконечная забота перестали приносить мне удовлетворение. Да и приносили ли когда-либо?

   Перебирая пальцами на весу флешку, я уныло хмыкаю.

   «Да, Джошуа... Я бы точно спросила, каково было тебе».