10.
– Ошибочно думать, что по ту сторону жизни время становится каким-то принципиально другим. Время – река. Для человеческого существа это всегда река. В любом своём представлении оно было и останется рекой – с дельтой ли, с островами ли, но рекой.
Вся разница в восприятии. Оказавшись по ту сторону, ты начинаешь понимать, как движется каждый ток воды в этой реке. И настолько ясно осознаёшь это, что увидеть какой-то водоворот уже не составляет труда. И понять, что его вызвало – тоже.
Ты уже не пловец. Ты – гидролог, изучающий эту реку с помощью приборов, которым даже не обязательно существовать. Главное, чтобы лично тебе были нужны они сами и их показания. Ты знаешь, как войти в эту реку дважды. Знаешь, в каких омутах водятся черти, а в каких нет. Всё тебе известно, вот такой ты теперь умный.
Но в то же время ты почти не имеешь возможности передать эти знания. Стоишь на песчаной косе посреди реки со всем своим оборудованием, машешь руками и кричишь: наро-о-од, я зде-е-есь! Я знаю истину! А косу сносит всё дальше от твоего берега. Вместе с тобой. Всё дальше от твоего времени и поколения.
Почему вампиры такие злые? А им общаться не с кем. Все ровесники мертвы, а от постоянного наблюдения за сменой поколений характер портится даже тогда, когда ты не стоишь в пищевой цепочке звеном выше. Посмотрите на глубоких стариков, для многих это окажется верным. И дело тут даже не в отмирании нейронов, совсем не в нём.
Поэтому ошибочно и думать, что теперь-то мы уж точно бессмертны. Мы живы, пока мы нужны. И мы живы для тех, кому мы нужны. И мы остаёмся привязанными ко времени и к поколению, потому что лишь считанные единицы во всей истории оказались способны встать над ними.
Это, пожалуй, главное, что я понял для себя за этот месяц.
Стефан договорил и замолчал, положив острый подбородок на сплетённые пальцы и глядя на медленно падающий за окном снег.
Я испытывала странное, с трудом выразимое чувство.
Как будто и не было этого месяца добровольного заточения во внутреннем склепе, где холодно и грязно.
И будто небо больше никогда не будет сморщенной серой кожей с чёрными выпирающими капиллярами – а было и останется синей, ясной и свободной бесконечностью.
К четвёртому уроку школа уже гудела, как улей. Не знаю, как там директриса и Фрыдзя, но в оживлении школьников я не заметила страха.