Кошачья тень
Хару шла, едва удерживая Сану на руках. Девочка казалась невесомой, как хрупкая кукла, и всё же её тело было тяжёлым, как камень — холод, исходящий от Саны, будто сковывал её движения. Её взгляд был стеклянным — холодным, безжизненным, как окно, за которым нет ничего. Глаза, когда-то полные света и надежды, теперь отражали лишь пустоту, заполнившую её внутри.
Часы в сумке легонько ударялись о ремень на её талии, создавая едва слышимый звон. Последнее, что Хару успела схватить по пути из этого ужасного места. Как будто что-то подсказало ей, что именно это ей нужно. В воздухе пахло гарью и разложением, смешанным с солёным привкусом её слёз. Шла она, не останавливаясь, и лишь иногда, когда Сана дышала так тихо, она замирала и наклонялась к её лицу, чтобы убедиться, что есть ради чего спасаться.
В груди у Хару жгло от злости, в голове снова и снова всплывали пережитые сцены и слова Изабель о реке. Именно туда ей и нужно. Вокруг всё шумело, но вдруг всё стихло. Она уловила звук журчания реки, и чем дальше шла, тем громче становился этот звук. С каждым шагом мир вокруг неё становился всё тише, но это не было покоем — это была пустота, глухая и плотная, как невидимый кокон. Только вода и она, несущая на руках свою маленькую, хрупкую сестру.
Её горло пересохло, а глаза — сухие. Вода в сумке израсходовалась, так давно она не пила, что это чувство было как нож в животе, словно её тело забывало, что такое быть живым. Инстинкт, стремящийся вернуть ощущение жизни через влагу, подталкивал её двигаться быстрее, словно что-то невидимое подталкивало её в спину, заставляя вздрогнуть от тихого шепота и повернуться.
Перед ней сидел целый и невредимый кот. Её кот. Он таращил на неё свои огромные глаза в темноте, словно в этом не было бы ничего удивительного.
— Я могу быть уверен, что ты почти забыла про лошадь.
Хару не могла отвести глаз от кота, стоящего неподвижно, как статуя. Она была рада видеть его снова. Но постоянная тревожность, кажется, начала заглушать все эмоции. Она точно бредит. Она медленно приблизилась, каждое её движение раздавалось осторожным хрустом под ногами пересохшей листвы. Кот не шевельнулся, его глаза следили за ней с ощутимой настороженностью, оставляя свой след в голове Хару. Напряжение между ними нарастало, словно воздух сжался. С широко раскрытыми глазами и практически забывая моргать, девушка молча развернулась, собираясь сделать вид, будто ничего не произошло, и, воспользовавшись действительно дельным советом, развернулась и продолжила своё движение. Загнанная лошадь ещё совсем недавно стояла теперь забитой в угол, словно ощущала себя брошенной, словно ей было страшно. Она приблизилась с опаской, с трудом переместила Сану на повозку, бережно подкладывая под её голову свою сумку.
Кохару, сглотнув, взялась наконец за поводья.
— Ладно, пойдём... Пожалуйста, просто слушай меня, — пробормотала она, направляя лошадь вперёд.
Она делала это впервые в своей жизни, поэтому всё, что она могла, — это действительно хорошо поверить в то, что это будет просто.
Лошадь упрямо затрясла головой, отказываясь двигаться. Хару чувствовала себя беспомощной, страх сжимал её грудь.
— Ну же, пожалуйста, я понимаю, что ты устала, — почти взмолилась она, обхватив поводья. Лошадь топнула копытом и в конце концов покорно поддалась, на её счастье.
Хару облегчённо выдохнула.
— Спасибо... Спасибо тебе.
Солнце, едва выглядывающее из-за горизонта, окрашивало мир в розовые и золотые оттенки и не решалось подняться выше, падая первыми лучами на лицо Хару, освещая её глаза, переполненные капиллярами, с вкраплениями тёмно-зелёных оттенков, придающими её взгляду глубокую усталость и выразительность.
Она дошла до поляны. Каждая клетка её тела ломилась от боли, едва могла подняться. Движения её были такими, будто каждое из них даётся с огромным усилием, как если бы тело не слушалось её. Температура коварно подступала, холодный пот обессиленности стекал по коже, наливая мышцы свинцом. Спускаясь с повозки, она едва удержала равновесие и, словно в трансе, направилась к реке. Тело немощное, но, дотянувшись до воды, она жадно пила её, холодную и свежую, не заботясь о том, насколько она чиста.
Покой нарушили люди, отражённые в воде. Она не сразу поняла, что это не просто искажённые изображения, а нечто большее, что подкрадывается к ней. В этот момент её охватил холодный страх, словно сама река пришла за ней. Все её движения стали резкими и напряжёнными, как если бы усталость вдруг исчезла, уступив место инстинкту. Лицо её исказилось от страха и отчаяния. Хару закрыла собой сестру, направив своё "оружие" на приближающихся.
— Не подходите! — пронзительно кричала она, стараясь вложить в голос всю свою силу.
Лошадь встревожилась, как ощущая впрыскивание негатива в воздух. Тело сжималось, как пружина, готовое к любому движению, а хвост нервно замахал, будто пытаясь избавиться от беспокойства. Люди, стоявшие неподалёку, начали перешёптываться. Их было немного, но каждый выглядел в смятении. Среди них были как знакомые ей люди с деревни, так и совершенно посторонние ей. В глазах каждого сверкало неотвязное недоумение, но они не собирались вмешиваться.
Мужчина подошёл к Харе, протянув руку с мягким, сочувственным выражением на лице. Он говорил уверенно, громко:
— Я не хочу тебе вредить. Я здесь, чтобы помочь. Мы от Изабель.
Он осторожно потянулся к Сане, пытаясь достать её из-за спины, но Хару, с глазами, полными отчаянного решительного безумия, полоснула его по руке заточкой.
— Я не шучу! — кричала Хару, весь её взгляд был полон решимости, как у человека, доведённого до предела.
Мужчина замер, не ожидавший такого сопротивления, но затем его лицо стало спокойным. Он понял, что нужно действовать иначе — не насильно, а с психологической осторожностью. Он решил уделить время их контактам, полагаясь на психологическое воздействие, которое могло бы помочь в такой ситуации.
Когда Сана неожиданно издала странный звук, Хару почувствовала, как её сердце сжалось от страха. Она отступила, оцепенев, теряя себя в этих эмоциях, наблюдая за происходящим. После кашля капля крови медленно скатилась с губ Саны, оставив яркое пятно на её коже, словно красное напоминание о том, как сильно она страдает. Мужчина не терял времени: он аккуратно приподнял Сану, когда Кохару невольно поднесла руку к губам, выражая оторопь, когда увидит свою бабушку. Неужели Изабель позаботилась и об этом? Она доверяла своей бабушке. Сегодня она выглядела гораздо счастливее, чем в последний раз, когда они виделись. Тусклыми глазами, полными горечи, наблюдала за девушкой и, с трудом преодолевая слабость своих ног, подбежала, усаживаясь на колени. В её жестах была вся сила той самой бабушкиной заботы, но она была уязвима в её объятиях, как никогда прежде. Прижимаясь щекой к плечу бабушки, её молчание выражало тысячи несказанных слов. Её глаза нервно метались, то задерживаясь на сестре, с тревогой проверяя, что с ней всё в порядке, то скользя на бабушку, словно пытаясь убедиться, что та ещё здесь, что она реальна. Они не могли долго остановиться на одном месте, а в голове происходили нескончаемые процессы решения, и в секунде, схватив бабушку за плечи, в её глазах появилось что-то беспокойное, почти безумное — взгляд метался, теряя фокус, как если бы мир вокруг неё распадался на части. Он был неосознанно остёр, как и её движения. Как и её язык. Выбор был сделан.
— Ну привет... — пробормотал чужой мужчина, отходя от наплыва людей в сторону, пользуясь безопасным моментом, накрывая почти окаменевшее тело Саны тёплым пледом, словно это могло бы ей помочь.
Теперь удели больше времени Сане. «Я не смогу спокойно спать, если не сделаю то, что должна. Она не может остаться одна.»
Его доброжелательность и забота казались странными и чуждыми, а мысль о брошенной Изабель не давала Хару покоя. Когда руки бабушки отчаянно попытались остановить её, оставить рядом, она откинула их с яростью, спешно поднимаясь на обессиленные конечности ног, расправляя их. Не забывая впихнуть сумку в грудь бабушки, в которой гремели часы и гнилые тростники, как недавно она ещё держала чашу в своих руках, произнесла шёпотом, склонившись к растерянной пожилой женщине: "Не покажи никому..." Время, как и сама жизнь, начало распадаться, и Хару почувствовала, как забыла о еде и о том, что происходит с её телом, и, не оглянувшись, юная девушка судорожно обхватила руками запряжку и, запрыгивая из последних сил, дрожащими пальцами стиснула узду так, что побелели костяшки, будто весь её внутренний мир сжимался в болезненный ком, который хочется вырвать без жалости. Она уселась в седло, но отчаяние заполнило её так, что ноги едва слушались, а к горлу подступило невыносимое, жгучее чувство подступающих слёз.
Бабушка сделала шаг вперёд, словно собиралась броситься за внучкой, но внезапно остановилась, схватившись за сердце. Её дыхание сбилось, и в глазах застыл страх. Мужчина, стоявший рядом, мягко, но уверенно положил руку ей на плечо, останавливая её порыв. Его взгляд был спокоен, а улыбка — тёплой, как будто он знал что-то, что могло дать ей уверенность.
«Успокойтесь», — произнёс он с такой тихой уверенностью, что её дрожащая фигура замерла, заставляя наблюдать за тем, пока фигура Хару не скроется из виду.
Мгновения растеклись, и время утратило форму. Изабель стояла в центре темной комнаты. Вокруг неё сгущалась эхо мрака, как живое существо, которое с каждым её шагом приближалось, как если бы сама темнота стала её врагом.
— Предательница... — прошипела Хинако. Тени не просто ползали, они сливались и расползались, обвивая её, как шипастые змеевидные образования. Каждое движение этих теней было наполнено зловещей тягучестью и кровавым налётом, будто из самой тьмы выползали зловещие существа, не имеющие человеческого облика под черным плащом. Тени шипели и скользили по полу, они словно разрывали пространство, пытаясь поглотить её. Изабель чувствовала, как их холодные, мертвые руки касаются её тела, как невидимые когти пронизывают её кожу. Это было не что-то физическое, а скорее ощущение, что сама тьма пыталась проглотить её целиком, заполнив её каждую клетку. Темнота вокруг Изабель становилась живой, пульсирующей, как дыхание чудовища. Она ощущала, как её собственная тень тянется к ней, как из неё вырываются когти, пытаясь порвать её изнутри. Тени вокруг неё сжимались, удлинялись, и с каждым их движением её тело разрывалось на части. Словно её собственная тень становилась её врагом. Тени, вырываясь из её тела, становились острее, как лезвия, и Изабель чувствовала, как их резьба пробивает её, как тяжёлое дыхание, поднимающее её с земли и вновь бросающее вниз, когда её собственные руки, как живые щупальца, разрывают её душу. Её тело сотрясалось от боли и, словно прерывая муки, из темноты возник юный силуэт, похожий на саму Хинако. Её чувства не были схожи с человеческими, чтобы её эмоции можно было легко предугадать, но было хорошо видно: она разъярённая. Хинако принялась мстить. За все годы. Она долгожданно и с особым вкусом играла с ней, манипулируя её сознанием, создавая иллюзии, как видения прошлого, которые могут изрезать душу ещё больнее, чем любые раны. И, слушая каждый вскрик, она смеялась над ней... Сущность перед Изабель была известна ей как воплощение туманной и бесплотной силы, не имеющей чёткой формы, но обладающей огромной мощью — силы, что могла быть как злой, так и благосклонной, но всегда определяющей судьбу каждого, кто попадал в её сеть. Теперь эта сила должна была решить судьбу Изабель, здесь и сейчас.
Словно тень на черных копытах, тронувшись с места от лёгкого удара, резко рванула вперёд. Её тело словно продолжило движение ветра, резкого и беспощадного, и Хара крепче вцепилась в узду, сжала бока животного ногами, чтобы не сорваться. Ветер хлестал её лицо, спутывая волосы, в глазах стояли слёзы, которые она из последних сил удерживала, чтобы не дать волю горечи, разрывавшей её изнутри.
Животное двигалось уверенно, с целеустремлённостью, что казалось, оно само знало путь, проложенный кем-то свыше. Каждый его шаг эхом отдавался в сердце Хару, сливаясь с глухим биением её отчаяния. Лес впереди был безмолвен, когда она так много чувствовала, его мрачные кроны плели свод, скрывающий небо, но Кохару видела только неизбежный путь, пока, наконец, не довело дело до конца.
Тишина, давящая, глухая, оглушила Изабель. Густой запах гнили и сырости разносился по комнате, где она очнулась. Свет не пробивался даже через выбитые окна — лишь узкие полосы лунного сияния скользили по полу, словно боялись касаться её. Каждое движение отзывалось болью, казалось, что раны, нанесённые Хинако, пульсировали огнём.
— Прошу, не дай мне запутаться... — взмолила Изабель про себя, словно говоря с чем-то, надеясь на какой-то шанс.
Дверь внезапно приоткрылась, тихо, без скрипа, словно приглашая её выйти. Нечеловеческая интуиция кричала о ловушке, но уверенность потянула за порог. Она шагнула наружу и оказалась в холодном лесу. Словно резко наступила осень, деревья были почти голыми.
Тени же их были ненатурально длинными, извиваясь, как змеи. Лес был полон шёпота — слов, которые невозможно разобрать, но которые цеплялись за сознание. Она не бежала. Бежать — значит показать страх. Такое она твердила себе на протяжении длительного времени, что ей пришлось переживать практически в одиночку. В центре луга она созерцала фигуру — хрупкую, с длинными тёмными волосами.
Она тотчас бросилась к девушке, но что-то холодное схватило её за плечо.
Оборачиваясь, она встретилась с пустыми глазницами Хинако. Лицо знакомого монстра было перекошено злобой, а когтистые пальцы вонзались в её плоть.
— Ты пришла за ней? — прошипела Хинако, приближаясь. — Что ты ей предложишь взамен? Остатки своей человечности? — безжалостно откидывая в сторону Изабель с грохотом, вбивая её в землю, она продолжала шептать, внедряясь в её голову, словно заключая в кольцо с помощью теней. Наблюдая за корчением от боли, ей стало неумолимо смешно. — Ты даже сейчас пытаешься держаться за что-то. А кто держался за меня, за нашу семью?
— Убьёшь меня? Но ты свободна, и в этом есть своя правда. Моя совесть будет чиста, а ты... ты не смоешь себя даже перед тем, как исчезнуть в Бесконечности.
— Закрой свой рот! — её голос был, как буря, наполненная яростью и жестокостью. С безжалостной силой она швырнула Изабель на землю, наваливаясь сверху, как тяжёлый камень, с которым бы она прыгнула на дно глубокой и черной реки. Её черные, как смоль, глазницы смотрели в остатки души Изабель с жадностью, словно собираясь вырвать последнее, ударяя её о землю так, словно собираясь вытрести их из неё.
Обессиленные, липкие от крови руки Изабель обвили голову Хинако, прилипая к её смольным волосам, сжимая её, словно мяч, тянули к себе, приглашая смотреть в свои глаза. Голос её отразился эхом, а в глазах прочиталась боль утраты.
— Посмотри, на что ты стала похожа, дорогая Хинако, — проговорила Изабель, её слова, как острые ножи, проникали в сердце Хинако. Она встретилась с её взглядом, полным чудовищной пустоты. — Ты лишь оболочка, наполненная тьмой, потому что не смогла побороть свою боль.
Тень внутри Хинако взревела в ярости, её когти вонзились в лицо Изабель, оставляя кровавые следы, словно на память, как умирающие звезды. Потеряв рассудок, она хотела бы разорвать её, но каждое слово, произнесённое Изабель, было как проклятие. Тень искривилась, исказилась и, внезапно, словно ошеломлённая, распадаясь на куски, как жалкий заблудившийся ребёнок, не зная, что делать с собственной тьмой, исчезла, являя перед собой настоящую Хару.
Когда тень исчезла, Изабель осталась лежать на земле, её тело ощущало лишь усталость. Энергия потерялась. Пространство тягостной тишины, где каждое дыхание даётся с усилием, словно её покидают остатки её естества.
Внезапно, без предупреждения, Хару со всей силы ударила её по щеке, и боль пронзила Изабель, приводя её в чувство жизни, стабилизируя плывущий силуэт и листву деревьев перед ней, как на картинке. Она чувствует. Смутно перепутывая мысли, она вдруг осознала: эта жестокость была не просто наказанием, а последним напоминанием о том, что она всё ещё жива, что кто-то не отпустит её так легко, являя собой благословение.