Я, которая не я

Грохот колес повозки заставил её открыть глаза. Она вздрогнула, распахивая свои веки. Тело ломило от поездки, хотя она и не была долгой. На секунду даже показалось, что она находится в том же месте, где привыкла быть, но это место было иным. Ветер ударил в лицо — острый и свежий, обжёг кожу, но этот холод был приятным, живым. Когда повозка остановилась, её глаза всё это время были направлены на склоны, покрытые яркой зеленью. Трава, словно не боясь холода, тянулась к небу в тёмно-зелёных пучках, будто что-то непреодолимо стремилось к жизни, несмотря на мороз. Повозки скрипели, качаясь на извилистой дороге, их было несколько, след в след, тянущихся по горному пути. Каждый звук — резкий и тяжёлый, будто сама земля сопротивлялась их движению. Но сейчас, когда расстояние между ними и теми мучительными местами, откуда они пришли, становилось всё меньше, напряжение, казалось, развеялось. Люди на повозках перестали скрывать свои чувства. Сначала они сдерживались, тяжело вдыхая воздух, с опаской поглядывая друг на друга, но теперь, с каждым шагом вперёд, казалось, что невидимая преграда падала. Лица становились чуть легче, а взгляды — свободнее.

Хару смотрела на них, и её мысли ускользали, теряясь в вопросах, на которые не было ответов. Почему другим приходилось оставаться в тех паршивых условиях, переживать то, что оставалось позади, а ей дозволено двигаться вперёд? Она не могла понять, почему она, среди множества людей, оказалась одной из тех, кто был освобождён от этого временного кошмара.

Бабушка, чьи глаза никогда не показывали ни сомнений, ни страха, и которая, казалось, всегда была уверена в том, что они делают, даже когда сама Хару чувствовала лишь бесконечное беспокойство. Неизвестно ей было, по каким её судьба складывается именно так, хоть и в судьбу она не верила с самого начала. Хару верила, что люди сами создают свои пути, и нет никого, кто управлял бы этим. До какого-то времени, когда под наплывом обстоятельств не было времени на эти мысли. Всё это заменило выживание, и её сознание, желание анализировать, утонуло, как в густом розовом киселе, словно они больше не могли выйти наружу, растворились в этом странном, липком тумане разума. Каждая попытка сосредоточиться оборачивалась бессмысленной борьбой с чем-то неуловимым и вязким. Мозг как бы утратил способность к чёткому восприятию, и вместо ясных картин в голове возникали лишь мимолётные чувства, которые исчезали прежде, чем успевали обрести форму. Словно всё вокруг стало мягким, рассыпчатым, и в этом странном, полузабытом состоянии не было ни тревог, ни решений. Всё, что оставалось, было поглощено в молочный хаос здесь и сейчас.

Повозка резко остановилась, и громкий шум голосов людей ворвался в её уши. Кто-то вскочил, кто-то вылезал из телеги. Хару почувствовала, как её глаза, будто в трансе, начинают бесцельно блуждать по кругу, пытаясь зафиксировать хоть что-то. И вдруг взгляд упал на лагерь с палатками, где люди суетились и готовились к чему-то. Издалека доносился тёплый, манящий запах супа. Он был таким живым, таким реальным, что Хару едва удержалась от того, чтобы не пойти туда немедленно. Она предположила, что это просто горячий суп.

Она заметила, как Изабель так же не медля спрыгнула и направилась куда-то вперёд. Хару спрыгнула с повозки, почти не замечая, как её тело теряет равновесие. Под ногами земля была твёрдой и холодной, но долгое сидение в телеге заставило её ноги быть парализованными. Она почувствовала, как кровь начала медленно циркулировать в затёкших конечностях, и с усилием выровняла их, едва не споткнувшись. Она знала, что устала, но этот момент был чем-то иным. Ощущение, будто что-то в теле или разуме не совсем в порядке, заставило её на секунду замереть. Несколько шагов вперёд, и она заставила себя снова взглянуть на лагерь, заставив мысли вернуться к реальности. Она пробивалась сквозь толпу, не заботясь о том, что оставляет за собой. Лёгким, почти неосознанным движением плеча она толкала первого, второго, с каждым шагом чувствуя, как мир вокруг становится всё более чуждым и неважным. Всё, что было до этого, кануло в небытие, стерлось. Зачем думать о других, когда главное — она?

Легко поддержав голову, она почувствовала, как тело сестры тяжело склоняется на её руках. Вздохнула, будто бы каждый момент был испытанием, но сил, увы, оставалось мало. Шаги стали медленными, будто с каждым она увязала в пустоте, но, несмотря на слабость, продолжала идти. Земля под ногами была заметно тяжела. Шаг за шагом, почти на грани, она всё-таки добралась до палатки, в которой было тепло, а её усталость, казалось, таяла в момент, когда она наконец остановилась.

Когда она вошла в палатку, её взгляд встретился с глазами взрослого мужчины, стоявшего у входа. Его глаза, холодные и оценивающие, сразу же скользнули по ней, а потом, словно по приказу, переместились на её сестру. За ним стояла женщина помоложе — старшина лагеря, которая тоже смотрела на неё, но взгляд был не менее беспокойным, оценивающим, почти с некоторым сомнением. Или, быть может, под состоянием нынешней среды её психика искала какой-то выход, чтобы защититься заранее. И это состояние нарушила Изабель, напоминая, что с её присутствием всё лучше.

Чужеземка подошла к ней тихо, почти незаметно, но его рука легла на плечо так уверенно, что её не могло не насторожить. Это было не жестом поддержки, а скорее защитой — молчаливым, но очевидным актом, в котором не было ни нужды, ни просьбы. Хару повернула голову, её глаза встретились с Изабель. Она была зажата в своем теле, словно это не её собственное, и переминала руки, чувствуя, как они становятся слишком большими и громкими. Было странно. Она всегда считала, что сможет скрыть это от себя. Ты знаешь, что не можешь спрятаться, потому что тревога — это не внешний враг, а что-то внутри, в каждом вздохе, в каждом мускуле, в каждом мгновении молчания.

В комнате царила тишина, лишь дыхание старшины нарушало её спокойствие. Их разговор был редким, но наполненным значением. Мужчина, возглавлявший это собрание, стоял впереди, его лицо было суровым, как скала, а глаза — холодными и проницательными. Хару подметила, как он говорил с уверенностью, властным тоном, который не оставлял ни малейшего пространства для сомнений. Женщина за его спиной, возможно, и имела значение, но создавалось впечатление, что когда она пыталась вставить хоть одно слово, её бы даже никто не услышал.

Внезапно в тишине раздался звук — едва слышный, но отчётливый. Это был звук, как будто кто-то растягивал свои мышцы, с каждым движением увеличивая пространство, тянущиеся, вытягиваясь, как будто тело становилось больше. Сана, лежащая на кровати, вдруг почувствовала, как её рост стремительно изменяется. Словно она становилась выше, сильнее, будто сама природа подчинялась её новым законам. Люди в шатре замерли, глаза их сузились, и дыхание словно остановилось. Они смотрели на неё, ощущая так много и лишь мгновение прошло, и старшина без колебаний вытащил оружие — остриё его меча покрыто было тонким слоем серебра, который излучал слабый, словно неестественный свет. С решимостью, как будто всё вокруг угрожало, он поднял его и повернулся к Саной. Тело мужчины было напряжено, а в его глазах загорелась готовность к действию. Его меч был поднят в воздух, готовый к атаке.

Однако, прежде чем он успел сделать движение, раздался крик — резкий и властный. Фигура Изабель мгновенно подлетела вперёд, её взгляд был твёрдым, скрывая свою слабость. Она подскочила к мужчине, схватила его за запястье и резко остановила его руку с мечом.

«Остановитесь, у неё недуг!» — произнесла она с особой просьбой, так, как будто этот ребёнок был бы дороже ей, чем для самой Хару.

«Я болею?» — послышался тихий детский голос. Вопрос прозвучал не так, как она хотела, и сама она почувствовала, как голос дрогнул, а лезвие меча тотчас взмахнуло в сторону несчастного ребёнка. Мышцы на лице Хару были напряжены, но она не делала ни одного лишнего движения, только наблюдала за реакцией мужчины, не вмешиваясь, словно это было бы заслуженно для неё.

— Нечистое? — громко вскрикнул он, небрежно указывая на Сану острием.

— Вы наверняка не осознали, что тьма — не всегда враг. Иногда она была лишь неотъемлемой частью всего, как воздух или тени, что прячутся на стенах, — сказала Изабель, глядя на него пронзительно, словно не имея ни капли страха перед тем, кем стояла в данный момент.

Чужеземка часто так выглядела, но действительно ли она себя так чувствовала? Наверняка не следовало конфликтовать здесь. Лицо старшего скривилось от ярости, и рука с остриём меча, защищённого кожей, на мгновение зависла перед горловиной рубашки Изабель.

Он резко шагнул вперёд, дыхание тяжёлое, а его голос был полон злобы:
— Я не знаю, кто оно для тебя и кто ты такая, но для меня оно — всё, что разрушило мою жизнь. И я сделаю всё, чтобы выжечь это из нашего никчемного мира!

Словно злое животное, он почти пыхтел от ярости, слюна выделялась на губах, и каждое его слово было наполнено жгучей ненавистью. Старшина хорошо ощутил, как его лицо становится горячим, когда женщина подходит к нему, словно убеждаясь, что тот в порядке, а внутренности его сжались от неловкости. Каждое движение, каждое слово казалось ему слишком громким, слишком очевидным. Хару чувствовала, как взгляд других пронизывал её, даже если они не смотрели. Этот стыд — не просто позор.

— Пожалуйста, останьтесь человеком, — Хару вступилась, преграждая движение лезвия, уверенно накрывая его ладонью острие. И вдруг, словно изменившись, повторил снова:
— Простите, сейчас такое время.

Он произнёс это с тяжёлым, неохотным акцентом, что добавило напряженности между ними. Рука его женщины, что поспешила успокоить его, словно вернула его в бытие. Её руки были подняты, будто в попытке усмирить этот внутренний шторм. Она говорила что-то тихо, но уверенно, её голос был мягким, словно обещание покоя. Он замедлил шаги, и какое-то время они стояли, тихо переговариваясь, оставляя последний взгляд за женщиной, который оказался весьма доброжелательным. Покинули шатёр.

Изабель наблюдала ещё какое-то время за мужчиной с улыбкой, но это была не просто улыбка — а тонкое осознание всей сущности того, что происходило. Она видела людей, и этого человека, движущегося в рамках своих убеждений и страха, того, кто, казалось бы, был уверенным в своих действиях, но в глазах чужеземки отражалась вся его пустота, все иллюзии, в которых этот человек жил. Благие намерения? Она ведь знала, что за этим скрывается нечто большее.

И вот, когда взгляд Изабель скользнул на Хару, это было уже не просто осознание — это было что-то более острое, более ощутимое. Она была человеком, но в её душе скопилась ненависть, которую она тщательно скрывала. Она не просто испытывала агрессию, её ярость была глубокой, почти незаслуженной.

И пространство не успело уловить момент, как Хару уже сидела около кровати Саны, стоя на коленях, пристально осматривая её глазами, а Сана её. Маленькая девочка сидела на кровати, её тело казалось таким хрупким и усталым, будто каждый вдох был для неё испытанием. Её щеки были бледные, глаза потускнели от слабости, а капилляры на руках и ногах, кажется, расползлись, как трещины на стекле. Маленькие пальцы едва удерживали одеяло, пытаясь найти хоть какой-то комфорт в этом болезненном мире. Она тихо всхлипывала, не в силах скрыть свою боль, и её взгляд был полон беспокойства и растерянности.

— Что со мной происходит? — тихо спросила она, её глаза искали ответы в мире, который казался таким чуждым и жестоким, не сводя взгляда со своей сестры.

Хару молча повернула голову. Её чёрные волосы, до этого спокойно лежавшие на плечах, резко откинулись назад, подхваченные инерцией её движения. Они мягко разлетелись вокруг, на мгновение открыв её лицо, в котором застыла смесь сдержанной тревоги. В то время как Изабель, медленно ступая, приблизилась к телу Саны. Её шаги были тихими, как у кошки, словно каждое движение было продуманным, наполненным странной смесью решительности и осторожности. Она смотрела на девочку, её взгляд пронизывал боль, не задавая вопросов, но всё понимая.

Изабель склонилась перед Саной, её тень упала на девочку, и это было одновременно успокаивающе и беспокойно. Она протянула руку, словно собиралась дотронуться до чего-то хрупкого, того, что могло рассыпаться от одного неловкого движения. Её пальцы едва коснулись лица Саны, после чего леденящая душу ладонь уверенно накрыла её уставшие веки. В этот момент всё вокруг замерло. Воздух стал густым, и тишина заполнила комнату. Рука Изабель была холодной, но в этом прикосновении была странная теплота — не физическая, а что-то большее, будто через это молчаливое движение она передавала девочке своё понимание, своё обещание, что боль отступит.

Сана вздрогнула от неожиданности, но почти сразу её дыхание стало ровнее, напряжённые плечи начали медленно расслабляться, а её лицо потеряло тот болезненный оттенок страха. И вдруг, резко, как будто в этом было что-то неизбежное, Изабель убрала руку. Вместе с этим движением в воздухе что-то мелькнуло, и на лоб Саны упал маленький камешек, скатываясь куда-то на грудную клетку. Он блеснул тусклым, кроваво-красным светом. Это был гранат, необработанный и дикий. Камень перекатился и остался лежать у основания кровати. Он был странным, необъяснимым, притягивающим взгляд.

Маленькая девочка подняла глаза, её лицо вдруг изменилось. Она больше не выглядела такой напуганной. Боль и страх, мучившие её, словно растворились в этом мгновении. Девочка медленно подняла руку и прикоснулась к своему лбу, как будто не веря тому, что почувствовала. Её губы приоткрылись, но слова не выходили. Она просто смотрела на Изабель — в замешательстве, но уже без прежней растерянности. Затем Сана медленно протянула руку и осторожно взяла камень, лежавший рядом. Её пальцы, ещё немного дрожащие, крепко сжали его, будто она нашла что-то своё, что-то, что могло защитить её от боли и страха. На её лице мелькнула улыбка — тёплая, едва заметная, но от неё, казалось, потеплело в комнате. Камень блеснул в её ладони кроваво-красным светом, будто отражая ту надежду, которую Сана наконец почувствовала.

Хару, всё это время наблюдавшая за девочкой с затаённым дыханием, медленно выдохнула. Её плечи расслабились, и она ненадолго прикрыла глаза, позволяя себе короткий миг облегчения. Увидеть эту улыбку на лице Саны, увидеть, как страх отступил хотя бы на мгновение, было для неё достаточно, чтобы на душе отступил мрак.

Изабель, как тень, скользнула в угол, её слова едва касались воздуха, а её взгляд оставался холодным и спокойным. Она села у камина, где ещё не было огня. Легко подбросив несколько поленьев, её руки плавно двигались, словно заранее выученный ритуал. Она знала, как распалить огонь, как заставить его танцевать в ответ на её волю. Этот момент был ей знаком, как рутина. Бледное лицо Изабель не выражало эмоций, но в глазах была скрыта целая буря, её сознание было сосредоточено. В то время как огонь медленно разгорался, и тени на стенах начинали оживать, она подумала о том, что всё уже было подготовлено. В этой комнате, которую ей уделили, всё было организовано по её плану. Все мелочи, все детали — она давно предусмотрела их, как шахматист, строящий свою победу. Изабель умела ждать, а в ожидании она всегда была рядом с Хару.

Прежде чем Изабель проведёт Хару, словно в трансе и вернувшейся к прошлой задаче, и комната наполнится лёгким запахом древесного дыма, огонь станет ярче, её взгляд устремится в огонь, отражая языки пламени.

В кухне царил уютный аромат тушёных овощей и свежих трав. Бабушка, с повязанным на талии выцветшим передником, стояла у плиты и неторопливо помешивала что-то в кастрюле. Свет из окна мягко падал на её плечи, делая сцену почти идиллической, но тень беспокойства уже начинала сгущаться. Хару зашла в комнату, её шаги были тихими, но решительными. Она остановилась у дверного проёма, сложив руки на груди, и пристально посмотрела на бабушку, которая, казалось, была полностью погружена в своё занятие.

— Как ты, дорогая? — спросила бабушка с теплотой в голосе, даже не оборачиваясь.

— В порядке... — ответила Хару, её тон был сдержанным, но в нём чувствовалась едва уловимая напряжённость. Она внимательно следила за каждым движением старухи.

— Ты заделалась в куховарки?

Бабушка усмехнулась и слегка пожала плечами, помешивая варево.

— Ну что ты такая, — отмахнулась она, будто не придавая значения её словам.

Хару сделала шаг вперёд, её взгляд пронзил бабушку, и она мягко, но с подчёркнутым вниманием произнесла:

— Где сумка?

Руки бабушки, до этого спокойно державшие деревянную ложку, на мгновение замерли. Она повернулась к Хару, натянуто улыбаясь.

— Какая сумка? — ответила она небрежно, пытаясь придать голосу уверенности, но взгляд её слегка дрогнул, и ложка заскользила в руках.

— Бабушка...

Хару сделала ещё один шаг, её лицо оставалось спокойным, но это спокойствие казалось на грани чего-то опасного, как затишье перед бурей.

— Скажи мне, где сумка.

Бабушка снова отвернулась к плите, слишком резко подняв ложку, так что капли бульона упали на край кастрюли.

— Зачем она тебе?

Голос её стал чуть тише, почти шёпотом. Бабушка была не в состоянии понять важность того, что оставила в повозке. Она всегда была готова к любым трудностям, привычно заботясь о своих делах, но именно этот сосуд... она даже не могла представить, что в нём скрыто. Когда они остановились у лагеря, бабушка, как всегда, поторопилась с делами, уставшая и измотанная, и лишь потом, в сумерках, заметила, что оставила сумку в повозке. Её глаза были тусклыми от долгого пути, усталость сковывала её движения, и она не осознавала, что могла бы принести в этот момент большую опасность. Она думала, что сумка — всего лишь ещё одна вещь, не имеющая особого значения. И теперь, когда все вокруг суетились, бабушка едва могла удержаться от того, чтобы не растеряться, совершенно не понимая, что она оставила нечто гораздо важнее, чем просто вещь.

Хару сверлила родного человека взглядом, её глаза жёстко впивались в потухшее лицо старой женщины, словно пытаясь выбить из неё хоть каплю понимания. Но бабушка оставалась такой же невозмутимой, но растерянной, её плечи опустились, а взгляд метался в стороны, как у человека, который давно утратил контроль над происходящим. С каждой секундой злость Хару только росла, сжимая её изнутри, но она сдержала себя. Стиснув зубы, она отвернулась, её руки дрожали от напряжения. Не говоря ни слова, Хару медленно направилась к двери, шаги тяжёлые, будто мир сам давил на неё своей беспечностью.

На улице вечер уже начал укрывать лагерь. Воздух был свежим, но не обжигающим; мягкая дымка тянулась над землёй, а сверчки лениво выводили свои песни. Всё это раздражало её ещё больше. Какая-то странная тишина и умиротворение вокруг казались почти насмешкой над её яростью. Она пошла к повозке, не обращая внимания на людей, которые попадались на пути. В её голове шумело, но звуки лагеря, треск костров и негромкие разговоры почти сливались с тишиной. Кажется, природа здесь шептала: "Сейчас спокойно. Пока что."

Его нигде не было. Ни в повозке, ни около повозки. Он исчез.

Казалось бы, спустя какое-то время поисков удивлению молодой Хару не было уже и предела. Истощённая, словно впитывая в себя силу пространства, её захлестнула новая волна недоумения. Изабель стояла посреди комнаты, её серо-зелёные глаза, полные магнетического блеска, словно заглядывали прямо в душу, в её самые глубокие и тщательно скрытые уголки. Её очертания словно дрожали, как изображение на старом экране телевизора, пойманное в момент, когда сигнал вот-вот сорвётся. Не просто взор — это было вторжение, напоминание о том, что внутренний мир человека никогда не бывает по-настоящему его собственным.

В одной руке она держала сосуд, обёрнутый в выцветшую ткань, другой мягко гладила Оникса, чёрного кота, чья шерсть блестела, отблескивая при этом теплом, но не уютным светом огня. Кот не просто терся о её ноги, он будто вбирал в себя ту энергию, что текла от Изабель, словно незримые потоки, и был весьма доволен происходящим. Каждое её движение было грациозным, почти гипнотизирующим, как будто сама реальность вокруг подстраивалась под её ритм. Воздух в комнате стал плотным, как вода на дне глубокого озера, насыщенным чем-то неизъяснимым. Это была не просто атмосфера — это было ощущение близости к чему-то запредельному.

Хару чувствовала это всем своим существом, но не могла объяснить. Словно неведомая рука касалась её естества.

— Возьми, — голос Изабель прозвучал мягко, как шелест листьев перед бурей, но в нём была сила, противиться которой было невозможно. Это был голос, который не просто отдавал приказ, а подчинял саму ткань воли.

Сосуд, протянутый ей, казался чем-то большим, чем просто предметом. Его тепло было непростым, оно пульсировало, как сердце, отзываясь в пальцах Хару странным щемящим чувством. Это было тепло, напоминающее о жизни и смерти одновременно, словно каждая грань сосуда хранила в себе древние истории, шепот веков, который невозможно было уловить ухом, но можно было почувствовать кожей пальцев рук, подушечки которых ощутимо пульсировали при соприкосновении с холодным стеклом.

— Это поможет ей, — продолжила Изабель, её голос пронизывал не уши, а сознание. — Никакая помощь не приходит без цены.

Хару кивнула, не осознавая этого. Её тело двигалось по чужой воле, словно она была не более чем марионеткой, а нитями управляло что-то неизбежное. Её сердце сжалось от какого-то необъяснимого трепета события.

— Что это? — прошептала она, едва не выпустив сосуд из рук, кровь внутри него переливалась, будто медленно, лениво текла по каким-то невидимым венам. Она не просто двигалась, она дышала. Сосуд едва заметно вздрагивал, как будто его наполняли вдохи и выдохи, повторяя ритм жизни, каждое слово Хинако, каждый шёпот в голове Хару был пронизан отчаянием, просьбой о свободе, словно её присутствие в сосуде было одновременно и жизнью, и заключением.

— Это воплощение времени, — голос Изабель стал тише, почти шёпотом, но его глубина пробирала до костей. — Мы храним его в себе, мы расходуем его, мы тонем в его потоках. Но иногда... мы можем взять его в руки. Понять. Направить. Я давно знаю, что ты способна на это.

Хару не знала, была ли это истина или просто красивая, пугающая метафора, но каждое слово, произнесённое Изабель, казалось ей истиной последней инстанции. Она медленно опустилась на колени перед кроватью, осторожно поставив сосуд в миску. В тот момент, когда она его отпустила, ей показалось, что она не просто выполнила чью-то просьбу — она изменила мир. Едва уловимо, на долю градуса, но изменила.

— Ты молодец, — произнесла Изабель, её рука коснулась плеча Хару, и это прикосновение оказалось таким тёплым, что внутри что-то сломалось. Это была не простая похвала — это был акт признания, посвящения, как будто через этот жест она вписала её имя в книгу, которой никогда не существовало.

— Теперь всё будет так, как нужно, — продолжила она, улыбка была мягкой, почти материнской, но в её глазах блеснуло что-то неистовое, что не все понимают.

— Ты уверена? — голос Хару дрожал, но эта дрожь была не от страха, а от чувства, словно она подошла к краю пропасти, и Изабель указала ей на мост, но не сказала, выдержит ли он под её весом.

— Всё остальное... лишь отражение, — произнесла шепотом Изабель с такой уверенностью, что само время будто остановилось, уступив место этой фразе. — Она и есть твой смысл.

Шёпот раздался так близко, словно кто-то наклонился прямо к её уху, невесомо касаясь тёплым дыханием.

Хару опустила голову, чувствуя, как тишина становится более оглушающей, чем любой звук. В её груди билось не просто сердце, а что-то большее, будто пробуждалась сила, о которой она никогда не знала, но всегда догадывалась. И в этом пробуждении была её мучительная, неизбежная судьба.

Посреди всего недопонимания и тишины лагеря, хаоса собственных мыслей, Сана, лежащая на кровати, спала сейчас спокойно. Её дыхание было ровным, размеренным, едва слышимым в наполненной спокойствием комнате. Грудная клетка поднималась и опускалась в ритме, который напоминал сдержанное биение далёкого и такого близкого теперь сердца.

Наступившая тишина была наполнена ожиданием, но не тревожным, а тёплым, как дыхание самого вечера, наблюдающего за тем, как в этой маленькой части мира происходит нечто важное. Поздний вечер поглощал постепенно лагерь, погружая его в тишину, лишь изредка нарушаемую шепотом потрескивающихся углей и чьими-то разговорами. Лагерь находился на стреме, его жители настороженно следили за новыми пришельцами, и их взгляды, полные сомнений и недоверия, не скрывали напряжения. Хару ощущала, как их присутствие не вписывается в атмосферу, как будто они стали частью чего-то, что было чуждым. Люди осторожно избегали их, что свойственно им, шепчущиеся за спинами, часто бросая настороженные взгляды.

Но, несмотря на это, Хару, не обращая внимания на напряжение вокруг, подняла глаза к ночному небу, к вершине гор Хие, словно на самой грани мира. Это место было расположено высоко, так что даже лёгкий ветер ощущался здесь по-другому — более пронизывающе и холодно. Прохлада, охватывающая воздух за пределами шатра, говорила о завершённости, о том, что всё, что должно было быть, уже произошло. Однако именно в этом окончании таилась нескончаемая неопределённость, словно где-то далеко, за горизонтом, ждал ещё один шаг, невыразимая потребность уйти дальше. Возможно, к глубокой воде, где стекала бы тишина, в тот чуткий момент, когда небо принимает так же на себя взгляд миллиардов светящихся точек в тёмный своде ночи.