Запах грозы
Сегодня они насытились. Еда была скромной, но удивительно сытной, и её вкус пробудил в Хару воспоминания о днях, когда забота была естественной, а радость — простой, как утренний свет. Тогда казалось, что весь мир дышит с тобой в унисон. Теперь же каждая мелочь обретала особый смысл, напоминая о том, как мало нужно для живого пламени внутри человека.
Хару улеглась на грубый настил, усыпанный одеялами. Прохлада ночи пробиралась сквозь щели шатра, обвивая её тело, но в этот момент это казалось неважным. Здесь, под тишиной звёздного неба, где даже угли потрескивали с каким-то благоговейным смирением, она позволила себе закрыть глаза. Древний небосвод, где звёзды безмолвно наблюдают за короткими жизнями смертных, сон нежно обнял её.
Какое-то время она спала, тело не хотело вылезать из сна, усталость, накопившаяся за всё это время, стянула её, словно узами, не давая сразу прийти в себя. Она давно не могла нормально спать и нормально просыпаться, день тянулся за днём, организм не нуждался в длительном сне, пребывая в постоянном стрессе. Но, видимо, вчера она не заметила, как уснула. В нос ударил запах догорающих углей, и тяжёлый холодный воздух периодически ударял ей в нос, заставляя глаза распахнуться и резко подняться в неотпускаемой тревоге, что сжимала её нутро, и она поняла, нужно вставать. Хару быстро скомкала одеяло, аккуратно убрала его в угол, лёгкое потрескивание ткани, которую она натягивала на себя по теплее, было чистым, которую любезно оставили для неё вчера. Звуки казались слишком громкими в этом всё ещё тягучем спокойствии. Хару быстро скомкала одеяло, аккуратно убрала его в угол, и не раздумывая, двинулась наружу, оттягивая плотную ткань шатра, позволяя себе увидеть больше.
Прохладный, тяжёлый воздух гор ударил в лицо, когда Хару вышла на улицу. Он был наполнен запахом хвои и земли, с каждой секундой проникал глубже в лёгкие, как будто обвивал их. Хару попыталась вдохнуть поглубже, но холод всё равно пробирал до костей. Несмотря на это, её тело постепенно привыкало к этому глотку горной свежести, что ощущалось как нечто живое и многослойное.
Её взгляд невольно приковался к двум фигурам, что занимались чем-то на окраине лагеря, не обращая на метушение остальных людей. Кто-то нес еду с кухни для предстоящего обеда, кто-то таскал доски или вёл овечек, желая загнать их куда подальше в загон. Топот лошадиных копыт и разговоры создавали ощущение жизни. Которой давно уже не было в каких-то других местах. И что стало причиной их благополучия и процветания, в то время как многие окружающие остаются в бедности и постоянной борьбе за выживание? В её голове раздавались мысли, словно бы она сама их озвучивала. Здесь не было одной явной причины. Это не был просто статус или случайная удача. Хотя и то, и другое сыграли свою роль. Изабель сидела на земле, рядом с ней — Сана, которая теперь выглядела намного лучше, чем несколько дней назад. Её лицо сияло детской радостью, будто она вновь обрела свет. Сана смеялась, играя с камешками, пальчиками перебирая их, как драгоценные игрушки, и каждое её движение было полным беззаботности и веселья, будто мир вокруг не знал забот и опасностей. Её глаза блестели, а тело двигалось свободно, ступни ударялись о землю с лёгким, будто танцующим, ритмом. Она смеялась так, как смеются только дети, не задумываясь о том, что будет завтра — её мир был очевидно просто здесь и сейчас.
Изабель, напротив, смотрела на Сану с лёгким выражением заботы, и её лицо, сегодня, казалось более мягким, менее закрытым, чем в прошлый раз. Хару заметила, что она не выглядит такой холодной, как вчера, её глаза чуть мягче, а движения — менее настороженные. Она наблюдала за игрой Саны с неким спокойствием, а на её губах проскользнула тень улыбки.
Хару стояла на месте, её взгляд был обострён, выхватывая из множества деталей лишь те, что имели значение. Она не торопилась, не спешила, её глаза словно тянулись, задерживаясь на каждом движении, на каждом повороте, укутываясь в свою куртку из грубого, но прочного материала, которая когда-то могла быть тёмно-коричневой или глубоким чёрным, но теперь приобрела тусклый серый оттенок. Она не отводила взгляд, её лицо было почти неподвижным, лишь едва заметное движение бровей показывало, что она думает, анализирует. В её сердце возникло странное ощущение — нечто близкое к теплу, но всё же смешанное с недоверием. Это казалось настолько неожиданным, что она даже не сразу осознала, как её взгляд снова стал мягким.
Женщина-медик подошла с мягкой, но уверенной улыбкой на лице, прерывая их. Она поняла это по застёгнутому краю чемоданчика, где торчали бинты, пузырьки с лекарствами и маленькие баночки с мазями. Даже в таком простом виде этот чемоданчик выглядел солидно, как предмет, к которому женщина привыкла доверять, зная, что он содержит всё, что может понадобиться. Её движения были спокойными и дружелюбными, а голос — тёплым и ободряющим.
— Я должна вас осмотреть, — сказала она с лёгким, почти успокаивающим тоном, когда заметила, как Хару немного насторожена. — Девочку уже посмотрели, так что сейчас ваша очередь.
Внутри Хару что-то ёкнуло от неожиданности, взгляд немедленно переместился к Изабель, ищущей подтверждения. Однако Бель просто согласилась, не отрывая глаз от неё. Этот знак успокоил Хару, как напоминание, что всё под контролем. Женщина продолжила, мягко, с искренним интересом:
— У вас ранение, — её голос был уверенным, и Хару почувствовала, как напряжение немного уходит, несмотря на все её внутренние барьеры.
Сана, которая всё это время не отрывалась от Хару, крепко взяла её за край куртки. Маленькая девочка двигалась рядом, переминая в руке камни, но в её ладошке был и один камешек граната, как будто для неё это был не просто камень, а что-то важное, её оберег. Она смотрела на Хару с искренним вниманием, готовая идти следом за ней, не оставляя на мгновение. Тот светлый взгляд, наполненный невидимой поддержкой, который она могла дать.
Женщина заметила, как Сана бережно держится за Хару, и её улыбка стала ещё теплее.
— Не переживайте, всё будет хорошо. Я всё сделаю аккуратно, — сказала она, и её слова были полны уверенности и доброты, которая сразу же снимала всякую тяжесть. — Пойдёмте, вместе всё пройдём.
Сана с настойчивостью ребёнка пошла шаг за шагом, не отпуская края платья Хару, как будто не хотела потерять это. Девушка, ощущая её поддержку, с каждым шагом чувствовала, как её внутреннее напряжение постепенно исчезает, пусть и не полностью, она должна быть внимательнее к своему здоровью теперь, особенно. Камешки в руках Саны оставались её маленькими секретами, но этот момент стал для них обоих чем-то простым и важным.
Хару с недоверием взглянула на медика, прежде чем аккуратно раскрыть край одежды и открыть рану. Когда она обнажила её, женщина в мгновение застыла, не скрывая шока, но с энтузиазмом рассматривая. Рана была глубокая, с намёком на инфицированность, но самое странное — края её заживали, как будто бы стараясь исцелиться, но что-то удерживало этот процесс, не позволяя ране зажить до конца. Она была живой.
Женщина осторожно прикоснулась к ране, почти с нежностью, её голос был полон сомнений, когда она наконец спросила:
— Что за рана? Такое чувство, что она не хочет излечиться.
В груди появилось невыносимое давление, а сердце начало биться всё быстрее, словно оно пыталось вырваться наружу. В этот момент Хару сделала всё, чтобы выглядеть спокойно. Глубоко вдыхая, чтобы замаскировать дрожь в груди, когда в её голове пронесутся ужасающие события того дня и та боль, она хорошо постаралась не сглотнуть, чтобы не выдать судороги в горле и выровняв, казалось бы, своё лицо, она ответила:
— Это было животное, — произнесла она сдержанно, стараясь не поддаться воспоминаниям, которые мучили её. — Овца обезумела.
Медик не стал настаивать на подробностях, его выражение лица говорило о том, что он понимает: она не готова говорить. Вместо этого он профессионально продолжил осмотр, доставая из чемоданчика капельницу и мази.
— Возможно, животное было бешенным, — сказал он, его голос был твёрд, но с лёгким оттенком беспокойства. — Мы проведём лечение, используем нужные средства, сделаем анализы крови и выясним, что именно вызывает задержку заживления.
— Возможно, если прошло столько времени, и я всё ещё жива, то это не бешенство? — сказала она, чуть качнув головой, но в её словах звучала ирония, как будто она сама не верила в это, но нуждалась в каком-то успокоении.
Бель стояла, опираясь на стену, пытаясь сдержать смех, но так сильно его сдерживать не могла. Она прикрыла рот рукой. Взгляд был полон какой-то лёгкости, а её смех, хоть и едва слышный, повеял беззаботностью, что мгновенно вырвало из Хару почти невольную улыбку. Она почти сразу вышла из шатра, скрываясь за тяжёлым завесом, и Хару почувствовала, как в груди разливается чувство лёгкости. Вдруг, из всей тяжести напряжения, как будто невидимая стенка рушится, и Кохару ощутила, как её тело на секунду освободилось от невидимого груза, который она тащила столько времени, и, словно заслужила на отдых, откладывая его на немножко.
Рана была забинтована и обработана, но изменений каких-то особенных не почувствовалось, когда она вышла вместе с цепляющейся Саной. Так не хотелось нарушать эти моменты. Даже день проходил мимо неё, то ли от того, что последние дни лета смешивались с нынешним запахом предвещающейся грозы , проходили сквозь неё и сменялись приходящей осенью, то ли от того, что время больше не казалось таким медленным. Тогда она поняла, что хорошо, что она здесь оказалась в этот момент, что доверилась Изабель.
Хару стояла в тёплом пространстве, перебирая свои вещи, словно погруженная в какой-то мир, не свойственный её состоянию. Мысли её, как и часто, вместо того чтобы быть сосредоточенными на предстоящих событиях или заботах, унеслись далеко. Она не могла объяснить, почему её сознание было окутано чем-то чуждым, почему всё, что раньше казалось важным, теперь теряло свою значимость. Бабушка... Она ведь совершенно забыла о ней, как если бы больше не было нужды беспокоиться. Всё казалось каким-то далёким, ненужным, хотя она раньше постоянно думала о том, как важно это для неё.
Когда за спиной раздался шум, Хару едва уловила его, только теперь осознав, что она одна в комнате, и её кто-то беспокоит. Она медленно повернулась, выравниваясь, а её взгляд сразу упал на мужчину, это был старшина. Что он делает сейчас здесь, и что принёс? Движение было не только физическим, но и защитным инстинктом, когда она метнулась в сторону кровати, делая это практически незаметно, желая уберечь нужную для неё вещь, скрывающуюся под ней.
Было что-то в его взгляде, что вызывало тревогу — как будто он знал больше, чем говорил, и она чувствовала это, но не могла объяснить почему. Но такое происходило с ней часто, поэтому было бы легче скинуть на параною, как она сделала бы это раньше, но, кажется, теперь она доверяет своему чутью больше, чем чему-либо. И как только точка страха стала финальной, словно всё замерло на мгновение, он заговорил, и слова его были неожиданными, разрывая поток мыслей.
— Извините, — сказал он тихо, с ноткой странной мягкости в голосе. — Приглашаю вас на костёр. Мы можем посидеть, пожарим еду. Вам и другим будет приятно. Мы рады вам. Вы у нас ненадолго, и мы бы хотели вас провести таким образом.
Она сразу почувствовала, как её руки начинают неконтролируемо дрожать, но одновременно с этим была и странная пустота, будто она была отстранена от происходящего, как бы в какой-то другой реальности.
— Недавний инцидент не оставляет мне другого выбора, — проговорил он громче, чем до этого, желая выразить искренность.
— Я согласна. — Слова, произнесённые без силы, без ярких эмоций. Согласие было почти механической решимостью. Всё, что она могла сделать, это согласиться, потому что не могла найти другого выхода.
Несоответствие между словами и невербальными сигналами было странным, и слова человека пронеслись в её голове. Она тяжело опустилась на кровать, чувствуя, как её тело словно окаменело изнутри. Тяжесть эта была не только физической, но и эмоциональной. Её терзали тревога, боль и крайняя усталость, сплетённые в один мучительный узел. Она чувствовала полное бессилие и не знала, как избавиться от этого гнетущего состояния. В голове мелькали чужие, пугающие мысли, и единственным спасением казалось закрыть глаза и переждать этот без меры угнетающий приступ.
В момент в шатёр забежала энергичная Сана, что помогло взять себя спешно в руки буквально, опираясь ими на бедра, позволяя телу опереться на них. Голова ещё кружится, но она уже может сфокусировать взгляд на её обеспокоенном лице. Сана тяжело дышала, словно прибежала издалека.
— Ну что ты так много двигаешься, ты только недавно понемногу стала приходить в себя, — с лёгким упрёком говорит ей Хару, но в её голосе звучит явная забота, совмещая свои слова с лёгким откидыванием запутанных волос девочки с лица.
Сана не даёт ей ответить, тянет за руку на залитую тёплым запахом террасу, где в ярких горшках цветут пышные розы. Она слабо сопротивляется, чувствуя, как тело всё ещё слушается её с трудом, но в то же время благодарна Сане за её поддержку в такой важный момент, хоть и та даже не догадывалась о её вкладе в эту ситуацию.
Родной ребёнок, теперь с глазами, полными ярких эмоций, потянул руку Кохару, словно стараясь удержать её всё внимание. Маленькая рука крепко обхватила её большую, и он с радостью тянет, словно обнаружив сокровище, которое ей нужно показать. Улыбка на её лице такая искренняя, полная детской невинности и счастья, что кажется, будто ничто не может омрачить этот момент.
«Тут так хорошо!» — говорит его взгляд, не нуждаясь в словах. Он хочет, чтобы этот момент не исчезал, чтобы всё оставалось таким, каким он видит это сейчас. Всё вокруг словно наполняется светом, его радость проста и беззаветна, как у маленького человека, которому мир — это место, полное чудес. Как объяснить, что их путь лежит не в этом месте, не в этом мгновении? Что они не могут застрять здесь, в этой иллюзии, потому что реальность продолжает идти своим путём, несмотря на желание поверить в иную возможность.
Хару видит это, и её сердце на мгновение оттаивает, как будто сама тень тревог и усталости отступила от неё. Вдали, сквозь сумерки, мерцал костёр, словно маяк в ночи. В воздухе, настоянном на запахах уходящего дня, явственно чувствовался дразнящий аромат еды и... неожиданно, тонкие, звенящие ноты гитары. О, этот дым от костра, смешиваясь с запахом жареной рыбы и диких трав, создавал пьянящий аромат свободы. Звуки гитары, то тихие, то более ритмичные, словно сплетались с потрескиванием дров, создавая неповторимую мелодию этого ангельского вечера. Это было странное, но манящее сочетание, словно обещание чего-то тёплого и беззаботного. Сана, не говоря ни слова, потянула её за собой, и Хару, всё ещё ощущая слабость и неловкость в каждом движении, охотно, но скованно, последовала за ней. По мере того, как они приближались, картина становилась всё более отчётливой. Вокруг костра, чьи языки пламени весело плясали, отбрасывая причудливые тени, расположилась небольшая компания людей. Среди собравшихся были и молодые, и постарше, с разными лицами и историями, но всех их объединяло одно — расслабленное и безмятежное выражение лиц, с учётом всей ситуации.
— И часто здесь такое? — проговорила Хару к Изабель, осторожно усаживаясь на полено, подминая под себя ткань, лежащую рядом, чтобы было удобнее.
Тот был взгляд, который мог бы заморозить кровь в жилах, если бы не одна странная деталь. В самой глубине этих тёмных глаз, словно тлеющий уголёк под пеплом, мерцала искра доброты. Не нежной и ласковой, а скорее суровой и сдержанной, как отблеск далёкой звезды в ледяной пустыне. Это была доброта, которая не стремилась к проявлению, но присутствовала как неотъемлемая часть этой сложной натуры, девушка молчала. Молчала, словно статуя, высеченная из ночи, но огонь костра играл на её лице, словно пытаясь растопить эту ледяную маску. Тепло от пламени окрашивало её щеки в мягкие красноватые тона, создавая иллюзию живого румянца. Хару скользнула по её лицу взглядом, изучая каждую черту, словно пытаясь вглядеться. Её взгляд задержался на губах. Казалось, что вот-вот они разомкнутся и произнесут что-то важное, возможно, даже мудрое, но слова так и не сорвались, а люди отвлеклись на музыку от гитары.
Девочка была полна восторга. Её глаза сияли, словно маленькие угольки, отражая жар огромного костра. Она то и дело подпрыгивала на месте, не в силах сдержать свою радость, и звонко смеялась, когда пламя взлетало особенно высоко, озаряя всё вокруг своим тёплым светом. Каждое угощение она принимала с благодарным сиянием в глазах и торопливо, но аккуратно отправляла в рот, с явным удовольствием смакуя каждый кусочек. Её щеки порозовели от жара и волнения, а на кончике носа иногда появлялись смешные искорки сажи, которые она тут же старалась смахнуть ладошкой, вызывая новый взрыв смеха у окружающих. Она была центром этого маленького праздника, воплощением чистой, неподдельной радости.
Огонь действительно был огромен. Он возвышался над собравшимися, словно живое существо, его пламя то вздымалось к небу, озаряя всё вокруг, то опадало, окутывая лица мягким, золотистым светом. Треск горящих дров, смешиваясь с запахом дыма и жареной еды, создавал неповторимую атмосферу уюта и тепла. Огонь был не просто источником тепла, он был сердцем этого маленького собрания, вокруг которого разворачивались все события.
Изабель молча протянула Хару небольшой кусочек мяса, его запах был плотным, насыщенным. Хару почувствовала, как её лицо становилось немного теплее, словно в нём появилось нечто лишнее. Её руки чуть замедлились, когда она приняла угощение, и в этом движении было что-то неопределённое, почти отстранённое. Легкое «спасибо» сорвалось с уст, но оно было скорее эхом, чем искренним выражением благодарности. Она наслаждалась этим моментом, словно понимая уже давнюю свою мудрость, что такое не длится долго.
Время словно растянулось, а Хару как будто вышла за его пределы. Всё, что происходило вокруг, стало каким-то слишком тихим, неспешным. Шум огня в костре, разговоры вокруг — всё это было отдалено, как будто она была не здесь. Мысли, казавшиеся важными, теперь скользили по поверхности, не задерживаясь. Они с Изабель просто сидели в тени, и поглощенная этим неуловимым состоянием, когда она подняла глаза, мир вернулся, но был уже немного другим. Всё казалось будто на мгновение потеряло свою чёткость, слегка размытое. И тогда она почувствовала это — что-то меняется. Словно внутренняя тревога поднималась в теле, но оставалась где-то в груди, не давая ей полного ответа. Она знала, что что-то должно произойти, но не могла понять что. Прошло ли много времени с её слабости?
— Где ребёнок? — оглянулась Хару, проговорив словно к Изабель, поворачиваясь к ней на секунду, не задерживаясь на долго.
В этой зыбкой грани между явью и сном, когда разум Хару отчаянно цеплялся за ускользающие обрывки реальности, а Изабель медленно осмотрела их нынешнее положение и людей, её слуха достиг звук — тихий, но отчётливый. Шаги. Шаги, приближающиеся к шатру. Не просто случайные шаги, а целенаправленные, тяжелые, полные какой-то зловещей решимости. Инстинкт, древний и безошибочный, закричал в ней, предостерегая об опасности.
Она двинулась молча, словно сон, транс. Её движения были медленными, почти автоматическими, как у марионетки, чьи нити дёргали бы невидимые кукловоды. Взгляд её был пустым и отрешённым. И вот, в тусклом свете угасающего костра, Хару видит, как внушительного размера фигура старшины медленно, почти крадучись, приближается к шатру. Он не спешит, каждое его движение наполнено зловещей уверенностью. Он поднимает полог шатра, словно открывая дверь в преисподнюю, и на мгновение его силуэт исчезает внутри. Этого короткого мига достаточно. Внутри Хару что-то ломается. ярость, холодная и всепоглощающая, захлестывает её, вытесняя остатки страха и сомнений а шаги, до этого тихие и неуверенные, стали твердыми и быстрыми. В воздухе отчётливо пахло озоном, предвещая грозу.