19
Пользуясь полученной свободой, я решила первым делом навестить отца в тюрьме. Мы не виделись уже очень долго, и я не совсем представляла, как сумею объяснить ему такое продолжительное отсутствие, что вообще скажу. Вдруг до него дошли слухи о Черткове? Точнее о моих с ним странных отношениях.
Тюрьма только кажется закрытым пространством, местом, изолированным от всего мира. На самом деле, у некоторых заключенных гораздо больше свобод здесь чем у подавляющего большинства остальных людей. А сплетни легко проникают сюда. Никакая стена не станет тому преградой.
Когда отец все поймет? Только вопрос времени. Но я бы хотела оттянуть момент истины настолько, насколько это возможно.
– Здравствуй, папа, – говорю я, усаживаясь напротив.
Мы общаемся в отдельной комнате. Охранник вышел и находится за дверью.
– Почему ты поменяла адвоката? Где Скворцов?
Отец сразу переходит к делу, не разменивается на приветствия.
Внешне он серьезно сдал. Похудел, постарел. Лицо заметно осунулось, появилось больше седины, морщины обозначились куда четче.
Но у него по-прежнему крепкая, звериная хватка. Он не собирается давать слабину.
– Я решила, что так будет лучше, – отвечаю спокойно, стараюсь не показать волнение, которое колотит меня изнутри.
– Я хочу услышать настоящую причину.
– Скворцов не настолько эффективен. Он допустил несколько серьезных ошибок. Его защита недостаточно сильна, он не умеет выстраивать…
– Ты отлично лжешь. Вся в меня. Но я жду правду.
– Это и есть правда.
Отец сверлит меня таким взглядом, от которого у его подчиненных трясутся поджилки. А я не собираюсь отступать от намеченной схемы.
Если начал лгать, то лги до конца. Не красней, не смущайся. Не извиняйся и не оправдывайся. Уверенно стой на своем, даже все это доходит до абсурда.
– Ладно.
Он вроде бы соглашается, делает вид, что поверил в мою игру.
– Но я намерен увидеть Скворцова.
– Это исключено. Он больше не твой адвокат, и он не член нашей семьи.
– Думаешь, мне не разрешат свидание в обход правил? – усмехается. – Здешние парни строги, но все равно не прочь заработать.
– Скворцов не скажет ничего нового. Он бесполезен.
– Вот и проверим.
Я не должна допускать их встречу. Но я подумаю, как разобраться с этой проблемой потом.
– Кто такой Максим Чертков?
От этого вопроса меня бросает в ледяной пот.
– Понятия не имею.
Внешне я даже бровью не поведу, но внутри бушует ураган.
Значит, отец обо всем узнал. И насколько много у него информации?
– Странно, ведь ты с ним спишь.
Похоже, информации предостаточно.
– Что? – удивление изобразить нетрудно.
– Мне тут нашептали, как вас вместе видели в этом дрянном клубе для извращенцев. А потом вы вместе ходили в ресторан… который он тебе подарил.
– Он ничего мне не дарил.
– Документы оформлены на тебя.
– Я не ребенок, поэтому не собираюсь отчитываться, – перехожу в атаку. – Какое отношение Чертков имеет к нашей ситуации?
– Полагаю, самое прямое.
– Отец, я…
– Я уже пообщался со Скворцовым, и он мне все рассказал. О том предложении.
Его челюсти сжимаются так сильно, что желваки проступают, контрастно выделяются.
– Зачем ты согласилась? Думаешь, я настолько слаб? Не смогу нас защитить?
– Ты не должен был узнать.
– Да?
Он резко поднимается, бьет кулаками по столу.
– Какой-то урод посмел засадить меня в тюрьму, а я должен как идиот принимать его подачки, общаться с его адвокатами. Я должен позволить своей дочери раздвинуть перед ним ноги.
– Хватит, – цежу через зубы.
– Да он же имеет меня! Нагибает как последнюю шестерку. Через тебя.
– Что? – я вдруг усмехаюсь. – Только о том и волнуешься? Не за меня, за собственную репутацию.
– В том числе.
Он нависает надо мной.
– Я ему это не прощу.
– Это?
– Тебя.
– Ничего ужасного не произошло.
– Так ты всем довольна?
– Вполне.
Мои губы нервно дергаются, как будто тик, судорога искажает лицо.
– Вижу, – мрачно заключает отец. – Прямо светишься от счастья.
– Я могу за себя постоять.
– Пока у тебя не очень получается.
– Ты не знаешь.
Отец молчит, а после глухо спрашивает:
– Что он делал с тобой?
– Ничего, – отворачиваюсь.
– Говори, – сжимает мое плечо, встряхивает.
– Мне абсолютно все равно, что он делал или сделает, – отвечаю тихо. – Я не чувствую ничего. Я уже очень давно ничего не чувствую. Ты ведь помнишь. Или забыл?
– Как такое забудешь.
Отпускает меня, опускается обратно на стул. Склоняет голову, трет виски, сидит, ссутулив плечи.
– Но ты хотел забыть, верно?
Я поднимаюсь.
Теперь моя очередь нависнуть над ним.
– Отец, скажи, ты торговал детьми?
– Что за ерунда?
– Торговал? Да или нет?
– Возомнила себя прокурором?
– Изучила материалы дела.
– Там полно сфабрикованных заявлений.
– Ты не ответил.
Он смотрит на меня в упор.
– Я не стану обсуждать этот мусор.
Я смеюсь, качаю головой.
– Молодец, папа. А ты не думал, что все происходит не просто так? Рано или поздно приходится платить за зло, которое причинил.
Я ухожу прежде, чем он успевает произнести хоть слово. Выбегаю из камеры пулей, проношусь мимо охраны. На выход.
Я не хочу думать о том, что чувствую.
Нет, я не раскаиваюсь, не страдаю угрызениями совести за чужие преступления. Вся моя жизнь была построена на кровавых деньгах, но это меня мало волнует. Я знала, в чьей семье родилась и рано рассталась с иллюзиями. Просто что-то внутри обрывается. Я опять могу ощущать боль, такую боль, которую не испытывала очень давно. Я хочу это остановить, но не могу. Я будто оживаю заново, и это причиняет невыносимые мучения.
Жизнь течет относительно спокойным чередом. Я занимаюсь отелем, вхожу в курс дел ресторана, постепенно со всем разбираюсь. Работа помогает отвлечься, спасает от бессонных ночей. За день я стараюсь настолько себя измотать, что под вечер падаю на кровать без сил и погружаюсь в сон, едва голова касается подушки.
Чертков держит свое обещание, ничего не требует от меня, даже не намекает. С того вечера в клубе мы практически не общаемся, ограничиваемся короткими дежурными фразами.
Близится зима, и на улице холодает.
Я смотрю в окно, наблюдаю за суетой вокруг. Сегодня мне не хочется обедать на работе, поэтому я набрасываю пальто и отправляюсь в ближайшее кафе. Там для меня всегда зарезервирован удобный диван, укромный уголок, в котором могу расслабиться и держаться подальше от пристальных, любопытных взглядов.
Я заказываю кофе. Крепкий, без сахара. Я занимаю свое любимое место, отклоняюсь назад и смотрю в потолок.
Может быть взять десерт? Побаловать себя?
Я изучаю меню, но аппетита не чувствую.
– Располагайтесь, – говорит официант рядом.
– Благодарю, – доносится в ответ до жути знакомый голос.
Я содрогаюсь и немедленно хочу сползти под стол, спрятаться, скрыться поскорее. Я проклинаю собственную трусость. Но все же вжимаюсь в спинку дивана.
Какого черта ОН здесь делает? Следит за мной?
– Спасибо, – раздается нежный и мелодичный женский голос.
А это еще кто?
Чертков и его неизвестная спутница усаживаются прямо за мной. Они не видят меня, ведь в этом зале каждый диван расположен в специальной беседке. Слышимость отличная, только своих соседей ты не видишь.
– Заказывай, – заявляет он. – Я не голоден.
– Так нельзя, – замечает она. – Ты очень похудел.
Похудел? Издевается что ли? Как эта груда мышц вообще может похудеть? Он же огромный.
– Я настаиваю. Закажи хотя бы салат. Вот хороший, с телятиной и овощами.
Сейчас он пошлет ее подальше. Вместе с этим салатом. Сказал ведь: не голоден. Но к моему удивлению Чертков соглашается.
– Ну пускай, – произносит ленивым тоном.
В зеркале я могу видеть часть их отражения. Лица нельзя рассмотреть. Я вижу только самый край стола. Я вижу, как его большая ладонь, накрывает ее хрупкое запястье.
– Еще тут есть вкусная закуска. Рекомендую.
– Ладно, – хмыкает он.
– Разделим на двоих.
– Будь по-твоему.
Ничего себе. Его как будто подменили! У него даже тембр голоса другой. Более нежный… нежный?! По отношению к нему это слово звучит чудовищно.
Так кто же эта девушка? Почему он к ней так относится? Интересно, она красивая?
Я усилием воли подавляю искушение подняться и присоединиться к паре за моей спиной.
– Тебе стоит подумать о личной жизни, – заявляет она.
– У меня и без этого все отлично.
– Не сомневаюсь. Но каждому человеку нужен кто-то особенный.
Выходит, они не вместе? Я чувствую облегчение. Только радуюсь слишком рано.
– Особенный у меня уже есть, – отвечает Чертков. – Ты.
Она смеется, и надо признать, смех у нее чарующий.
– Я тебе не подхожу, – наконец произносит девушка. – Я слишком простая и слабая. Ты бы меня сжег.
– Я настолько плох?
– Нет. Но ты такой сильный, что даже страшно. Ты невольно подчиняешь людей, подминаешь под себя. Ты подавляешь одним своим присутствием. Я бы не посмела приблизиться к тебе. А как я тебя боялась. Помнишь?
– Глупая.
Последнее слово он произносит таким тоном, что сердце щемит.
Я думаю о татуировке, выбитой на спине. Думаю о том, как он называет меня. Шлюха. Подстилка. И это еще самое приличное.
Правда, последние пару недель между нами почти нет общения. Я не слышу от него ни единой грубости.
– Я уверена, ты встретишь хорошую девушку. А может быть уже встретил, просто сам не понимаешь.
– Денис распустил язык?
Денис. Так звали того парня, врача, который приезжал, когда я заболела.
– Он переживает за тебя.
– Лучше бы за себя переживал, – усмехается.
– Почему ты не хочешь дать ей шанс?
Чертков молчит.
Мы оба знаем ответ. Единственный шанс, который он способен мне дать, это шанс сдохнуть. Когда всласть наиграется, пресытится.
– Я могу дать шанс только одной девушке на свете.
Я смотрю, как он сжимает ее пальцы, и внутри закипает ярость.
– Макс…
Она не отстраняется, и он ласкает ее руку. Легонько.
Официант прерывает идиллию. А я пользуюсь случаем и ускользаю, убираюсь подальше от сладкой парочки. Меня потряхивает от неконтролируемого гнева.
Я возвращаюсь в квартиру поздним вечером. Вокруг темно. Практически бесшумно, крадучись, я пробираюсь в свою комнату. Не хочу включать свет. Чертков наверняка уже спит, не стану его тревожить.
– Стоп, – его приказ вынуждает вздрогнуть.
Проклятье, рядом с ним я превращаюсь в трясущийся сгусток страха, теряю всю свою привычную стойкость.
– Где пропадала?
Щелчок выключателя.
Я щурюсь из-за яркости внезапно вспыхнувшего света.
– В офисе, – бросаю раздраженно. – Нужно было решить много вопросов.
Я не лгу. Действительно несколько часов подряд изучала документы.
– Да? – он ухмыляется. – А почему вырядилась как шалава?
Прекрасно, мы вновь возвращаемся на круги своя.
– Что?! – мое удивление вполне естественно.
Я сбрасываю пальто на пол.
– По-твоему этот наряд выглядит чересчур откровенно?
На мне самое обычное платье. Плотный трикотаж, длина почти до колена. Рисунок спокойный, фиолетово-черная клетка. Воротник-стойка. Никакого декольте, никаких смелых разрезов. Рукав ниже локтя. По краю платья, внизу, пристрочено тончайшее черное кружево.
– В чем же преступление?
Он поднимается с кресла и подходит ко мне, проводит рукой от талии к бедру, потом по кружеву.
– Похоже на чулки. Да на тебя что ни напяль, выглядишь как проститутка. Эта твоя походка чего стоит.
Он пьян?
Я не улавливаю запах алкоголя.
– Отстань, – пытаюсь отстраниться.
– Смотрю, осмелела, – хмыкает он.
И впечатывает меня в стену, очень грубо и резко, почти вбивает.
– Пусти, – требую глухо.
– Правда, этого хочешь?
– Да! – упираюсь кулаками в широкую грудь. – Ты обещал.
– И что? – его рука уверенно пробирается под платье, пальцы рвут белье и проникают внутрь. – Думаешь, слова такого ублюдка как я хоть чего-нибудь стоят?
– Отпусти, – шумно сглатываю.
– Это инстинкт. Чувствуешь? – шепчет мне на ухо. – Кобель чует, когда сука течет.
– Я не сука.
– А кто тогда? – посмеивается. – Я только коснулся, а ты мокрая.
– Отвали от меня.
– Все забываю спросить, как прошла встреча с твоим папашей? Он вроде не в восторге, от того, что я тебя натягиваю. Или это просто сплетни?
– А как прошла твоя встреча? – интересуюсь с яростью. – Сегодняшняя. С той девкой. Чего молчишь? Нечем похвастаться? Ты не смог ее изнасиловать? Не засадил ее отца в тюрьму и не принудил трахаться с тобой ради помощи?
– Она не девка, – чеканит мрачно.
– Да мне плевать!
– Еще раз скажешь о ней, и я вырву твой грязный язык.
Широко улыбаюсь.
– Думаешь, она не такая шлюха как я? А откуда ты знаешь? Только по той причине, что тебе отказала?
– Заглохни.
– А ты проверь. Шантажируй ее, заставь лечь в твою постель. Спорим, она сосет гораздо лучше чем я?
Его пальцы медленно двигаются внутри меня, ласкают лоно, вынуждая вскрикнуть. И в этот момент другая рука накрывает мой рот.
– Я же сказал.
Он хватает мой язык и сжимает настолько сильно, что слезы выступают на глазах.
– Еще слово.
Я сдавленно кричу.
– Я не шутил.
Он тянет вниз, вынуждает опуститься на колени, согнуться, распластаться на полу, поджав под себя колени.
– Я не прощаю оплошностей. Никому. Но сейчас сделаю исключение. Конечно, без языка с тобой будет куда проще общаться. С другой стороны – чем ты тогда будешь вылизывать мой член и яйца?
Он отпускает меня.
Кашляю, давлюсь слюной.
– Собирайся. Мы поедем на выставку.
Вытираю рот. Дрожу.
– В десять вечера?
– Программа рассчитана до полуночи.
Я медленно поднимаюсь.
– Переодеваться не нужно, – говорит Чертков.
Я вытираю губы, с трудом шевелю языком.
– Зачем мне туда ехать? – спрашиваю тихо.
– Потому что я хочу. Достаточная причина?
Молчу.
– Я намерен приобрести картину, – он улыбается. – И я намерен продемонстрировать всем другое свое вложение.
– Я должна надеть колготы. И белье. Ты опять порвал все.
– Надень чулки. Трусы тебе не понадобятся.
– Что ты собираешь со мной делать?
– Нагнуть посреди галереи и отыметь на глазах у всех, – смеется.
Я прикусываю губу, чтобы не заорать.
– А теперь я пошутил. Улыбнись. Почему такая испуганная? Считаешь, я бы смог вырвать тебе язык? Это требует довольно больших усилий. Проще отрезать. И наблюдать, как ты истекаешь кровью.
Он поглаживает мою щеку.
– Твой отец считает, что я тебя недостоин. И признаюсь, я задет этим. Неужели он считает, я не сумею о тебе позаботиться?
Я дергаюсь от его неожиданной ласки.
– Пожалуйста, я не хочу никуда ехать, – протестую.
– Разве я спрашивал? Жду внизу.
Он разворачивается и уходит, а я не знаю, как справиться с истерикой.
Я начинаю понимать, что происходит, только когда мы приезжаем непосредственно на выставку. Достаточно увидеть имя художника – Евгений Бобырев. Я прекрасно знаю этого человека. Мы дружили в детстве, почти одногодки, он чуть старше. Наши родители вели общие дела, много общались. Мы отдыхали вместе, играли.
Да, это действительно выставка, а не очередной клуб, больше смахивающий на притон. Но лучше бы Чертков опять привел меня в «Вавилон» или даже в место похуже.
Что он задумал? Унизить меня на глазах у друга детства?
Хотя какая разница. Плевать я хотела на этого Бобырева, мы сто лет не общались. Несколько раз пересекались на каких-то мероприятиях. Он периодически отправлял мне приглашения на свои выставки, но я так и не посетила ни одной.
Чертков думает зацепить меня побольнее, только не рассчитал удар. Это все мимо, пройдет по касательной.
Или он и правда собирается приобрести картину?
Понятие «искусство» целиком и полностью диссонировало с образом Черткова. Я не представляла его в галерее. До сегодня.
Надо сказать, он и тут смотрелся гармонично. В конце концов, у него был не самый худший вид. Не слишком интеллигентный, но и не откровенно быдловатый. Если не учитывать грубые повадки.
То, как он двигался, как изучал окружающих. Настоящий хищник среди овец. Это сразу бросалось в глаза. Опасность, исходящая от него ощущалась на физическом уровне.
Здешняя публика была поспокойнее, чем контингент, среди которого мне доводилось лицезреть его прежде. И все-таки моей фантазии не хватало, чтобы представить, как Чертков покупает тут картину.
Я легко могла вообразить его с оружием. Длинные пальцы скользили бы по гладкой, безупречной стальной поверхности, сжимали бы резную рукоять. Или бы смыкались на револьвере. Сжимали бы охотничье ружье. Винтовку.
Но я не видела его в музее, изучающим произведения искусства.
Сейчас он двигался точно голодный зверь, присматривал себе добычу. Женщины оборачивались, провожали его заинтересованными взглядами. Они видели в нем лишь красивое животное, не ведали, какой жуткий монстр скрывается внутри, таится под столь привлекательным обличьем.
Впрочем, с некоторыми людьми он не был монстром. Например, с той девушкой в кафе. С ней он проявлял нежность и ласку.
При этих воспоминаниях сердце снова защемило… от раздражения. Так мне хотелось верить и объяснить смятение чувств.
Это действительно раздражает. И это обидно.
Уверена, ее бы он не трахал. Не посмел бы разложить прямо на полу, не заталкивал бы гигантский член в задницу. Не заставлял бы заглатывать по самые яйца. С ней он бы занимался любовью. Долго, трепетно. Ее он бы ласкал, целовал везде. Хотя кто знает, может он таким брезгует.
Но как он держал ее пальцы в кафе, как с ней говорил. Как с человеком. Как с достойной личностью.
А я для него… просто грязь. Мусор. Обычная шлюха.
Приличную девушку так не трахают. Что же – верно. Разве я приличная? Нет, ни капли. Я стерва, сука и тварь.
– Ты ничего не замечаешь? – вдруг спрашивает Чертков.
И я мгновенно напрягаюсь.
Что он опять затеял? Заранее готовлюсь к новой гадости с его стороны.
– Нет, – признаюсь честно. – А должна?
– Неужели действительно не понимаешь? Когда смотришь на эти картины, у тебя не возникает никаких ассоциаций?
Да не смотрю я на эти картины.
Я смотрю только на тебя, ублюдок.
Нервно закусываю губу, обвожу взглядом полотна.
Что я должна здесь заметить? Что тут такого необычного и примечательного?
– Я не специалист, – пожимаю плечами.
– Я тоже, – хмыкает. – Но ты, видать, совсем черствая.
Он всегда найдет повод нанести оскорбление.
– Ну, просвети, – бросаю ядовито. – Раскрой секрет. Или и дальше будешь играть в загадки?
– Как называется выставка?
– Богиня.
– Вот вам и ответ, Катерина Олеговна, – говорит с издевкой. – Кто у нас богиня? Только вы.
Я не сразу понимаю, о чем он. Очередная насмешка. Так мне сперва кажется. Но Чертков продолжает уже серьезнее:
– Может стиль абстрактный, но если приглядеться… неужели не видишь? Все картины посвящены одной женщине. На всех изображена единственная героиня. Разная и в то же время абсолютно одинаковая. Печальная. Страстная. Задумчивая. Мечтательная. Тут повсюду один человек.
– Хочешь сказать, он везде нарисовал меня? Абсурд полный. Зачем ему…
Я осекаюсь, наконец, разглядев картину напротив. Перевожу взгляд. Вижу соседнее полотно. Впервые вижу. По-настоящему.
– Этот кретин любит тебя. Непостижимо. Я и сам удивлен.
– Удивлен, что меня можно любить?
– А ты как будто обижена, – ухмыляется, притягивает за талию и шепчет: – Хочешь, чтобы я тебя любил? Чтобы все тебя обожали?
– Отпусти, – говорю неожиданно хрипло. – Ты душишь.
– Отвечай. Хочешь, чтобы я в ногах у тебя валялся и вымаливал подачки? Чтобы дрожал от желания овладеть этим восхитительным телом и не обращал никакого внимания на гниль внутри?
– Да! А ты бы и валялся, и на коленях бы ползал. Если бы только я захотела. Но меня тошнит, выворачивает от твоих прикосновений. Ни один мужчина не вызывает такого отвращения. Я рада, что ты оставил меня в покое и перестал насиловать. Все что угодно лучше, чем ощущать твой член внутри!
– Как приложила, – присвистывает.
И толкает меня за колонну, прямо напротив одной из картин. Прижимается сзади, накрывает живот ладонью, слегка поглаживает, опускаясь ниже.
– Значит, противно, – заключает с насмешкой. – Смотри не вырви, когда я доведу тебя до оргазма.
– Что… тут же люди. Что ты…
Он задирает платье, и в следующий момент его пальцы проникают в лоно.
Я забываю дышать, оглядываюсь вокруг. Здесь полно народу. Но к счастью нас пока никто не замечает, никто не приближается к колонне. Однако это может измениться в любой момент.
– Какая мокрая киска.
– Киска? – от дрожи у меня зуб на зуб не попадает.
– Тебе больше по нраву п…зда? П…зденка?
– Ничего, – я пробую вырваться, но и внимание привлекать не собираюсь. – Мне ничего из твоих фокусов не по нраву.
– Тише, детка. Я не отпущу тебя, пока ты не кончишь.
– Ты… ты же обещал!
– Я обещал не трахать.
– Ты сказал, что и пальцем не тронешь.
– Так может приласкать тебя языком?
От этого вопроса меня бросает то в жар, то в холод. Позвоночник выгибается, и я помимо воли прислоняюсь плотнее к Черткову.
– Хочешь, чтобы я тебя вылизал?
Его язык медленно обводит мочку уха, а пальцы вытворяют такое, что у меня слабеют колени.
– Не каждый мужчина умеет сделать женщине приятное. Как думаешь, я умею?
Мои щеки краснеют при одной мысли об этом.
– Не… не надо, – не узнаю свой голос.
– А хочешь оседлать меня? Если будешь хорошо себя вести, я разрешу тебе быть сверху. Трахнешь меня своей маленькой мокрой киской.
– Нет, – почти вскрикиваю.
Оборачиваюсь, вижу, что какой-то мужчина смотрит на нас, и мне становится дурно. Чертков ловит направление моего взгляда и тоже оборачивается. Незадачливый наблюдатель спешит исчезнуть.
Со стороны мы выглядим как влюбленная пара. Мужчина страстно и в то же время трепетно обнимает свою женщину. Но если приглядеться, уделить чуть больше внимания.
– Пожалуйста, я не хочу, чтобы нас кто-нибудь увидел.
– Тогда кончи быстрее, – намеренно медленно поглаживает клитор, дотрагивается до самых чувствительных точек. – Кончи для меня.
Я готова разрыдаться. От отчаяния, от жесточайшей неудовлетворенности, которая захлестывает все мое естество.
– Я тебя ненавижу, – срываюсь на шепот. – Ненавижу. Ненавижу.
– А что насчет твоей киски?
– Не называй так. Это… гадко.
Он покусывает мою шею и смеется, а его пальцы проникают внутрь, так глубоко, что у меня подкашиваются ноги.
– Киска, – его дыхание жжет кожу каленым железом. – У моей детки удивительно нежная и жаркая киска. Гладкая, влажная, упругая.
– Пре…крати.
– Ты меня совсем не хочешь. Тебя от меня тошнит, наизнанку выворачивает. Но чего жаждет твоя киска? Куда рвется по ночам?
– Пре…
Я больше не могу ничего вымолвить. Спазм за спазмом сотрясают тело. И мне приходится закусить губу до крови, чтобы не заорать в голос.
Я задыхаюсь от собственных стонов, которые безнадежно забиваются в горле.
– Твоя киска хочет на большой горячий член. На мой член.
Я молчу. Но влага струящаяся по таранящим меня пальцам является куда более красноречивым ответом. И дрожь, от которой сотрясается даже позвоночник. И судороги в низу живота.
– Тебе стоит только попросить.
– А потом? – спрашиваю тихо. – Что будет потом?
– Я дам тебе все, чего пожелаешь.
Чертков отпускает меня, поправляет мое платье, обводит зад ладонями, слегка сжимает.
– Но и сам возьму все, что захочу.
Он обещает рай. В аду. Он готов подарить запредельное наслаждение, но взамен требует абсолютное подчинение.
– Я буду делать с твоим телом все, что пожелаю. Я и так могу это делать. Однако предлагаю договор на более выгодных условиях.
Он жаждет додавить, принудить меня самой на все согласиться. Уступить минутной похоти, сдаться.
– Нет, – я не подарю ему настолько легкой победы.
– Жаль, – он усмехается. – Ведь мы обязательно к этому придем, только на худших условиях.
Я думаю о том, как причинить ему боль.
– Через неделю твоего отца выпустят на свободу. Под залог, разумеется. Но полагаю, пятьсот тысяч не слишком ударят по вашему карману.
– Шутишь? С теми обвинениями, которые ему предъявлены, никто и никогда…
– Я уже договорился с новым судьей.
– Ты лжешь.
– Зачем? – он обходит меня и останавливается напротив. – Я бы хотел организовать совместный ужин. Семейный. А в тюрьме это не слишком удобно.
Не знаю почему, но от его слов мне становится жутко. И дело не в перспективе сидеть за одним столом с родным отцом и мужчиной, который относится ко мне как к куску мяса. Здесь что-то еще. Скрытый смысл, от которого мгновенно делается дурно.
– Ты становишься подозрительно добрым.
– Я надеюсь на ответную услугу.
– И в чем она состоит?
– Этот твой тайный воздыхатель. Бобырев. Он приходил и уговаривал тебя продать.
– Что?!
– Тише, детка.
– Он считает, ты у меня в рабстве. По городу ходит множество грязных слухов, и все рты я закрыть не могу.
– С чего… откуда… – задыхаюсь от возмущения.
– Сам-то он не выглядит грозным, но вот с его дядюшкой лучше не пересекаться. Скоро этот трепетный паренек подойдет к нам, поэтому изобрази любовь, попроси продать нам какую-нибудь картину. Пусть видит, что между нами вполне нормальные отношения.
– Хочешь, чтобы я тебе помогла? – мстительно щурюсь. – Да с какой стати? Отца ты можешь и не выпустить. Это все может оказаться ложью. А Женю я знаю с детства. Знаешь, не слишком умно было мне рассказывать о его чувствах и намекать, как именно я могу их использовать.
– Настолько хорошо знаешь своего Женю, что не заметила, как он в тебя втрескался.
– Спасибо за наводку.
– А ты уверена, что попасть к нему лучше, чем ко мне? Ты хорошо на эти картины посмотрела?
– Слушай, плевала я на его картины. Как выяснилось, и ты не ценитель! Ты просто узнал, что он меня любит, а потом все сопоставил.
– После того, как я тебя нагнул, потоптать такую сладкую курочку мечтает любой.
Чертков подхватывает меня под локоть, буквально тащит по галерее.
– Уверена, что тебе понравится осуществлять их фантазии?
– Я не стану ничего осуществлять, тут не каменный век и не…
– Да ну ладно, – он хохочет. – Поглядим, как твой нежный юноша тебя раскладывает?
Он подводит меня к новой картине. Потом еще, и еще, демонстрирует каждое полотно и сопровождает увиденное едким комментарием.
– Вот эти полосы точно веревки. А вот кровь. Кандалы. Вот с тебя живьем снимают кожу. А вот хлещут кнутами. И моя любимая, вдохновленная фильмом «Цветок из плоти и крови». Так и подписана. Это не домыслы.
– Это абстракция. Это может быть все что угодно. Ты специально пугаешь меня.
– Давай проверим. Я возьму предложенные им пару миллионов…
– Пару миллионов?
– Да, ты его крепко зацепила. Засела у него в мозгах. Он готов платить. Ты ведь его королева. Муза. Он спит и видит, как воплотит свои картины в реальность.
– Ты с ума сошел, он на такое не способен!
– Я регулярно поставляю ему товар. Стройных пышногрудых брюнеток. И знаешь, они требуются ему все чаще и чаще. А куда они деваются, где пропадают. Этого никто не знает. Хотя в его загородном доме есть значительного размера земельные угодья. Там можно целую армию похоронить. И никто не начнет искать. Частная территория.
– Я тебе не верю. Ни слову не верю.
Чертков только смеется.
– Я не верю! – восклицаю истерично. – Понял?
Так вот зачем он вернул мне отель, подарил ресторан. Просто создает впечатление, иллюзию добровольности. Кто будет делать такие презенты шлюхе? Особенно если трахает насильно.
– Привет, Катя.
К нам подходит Евгений.
– Не ожидал тебя здесь увидеть.
Я смотрю на него и теряю дар речи. Как жадно он пожирает меня глазами. Прежде я не замечала такого голодного взгляда.
Чертков тоже раздевает глазами, срывает одежду. Но от его взгляда меня снедает жар, а тут знобит от зимней стужи. Глядя в светло-зеленые, почти бесцветные, какие-то рыбьи глаза Евгения, я понимаю, что Чертков не так уж и далек от истины. Просто я дура. Не обращала внимания. А ведь мне давно стоило понять, что ни статус, ни внешняя холодность не способны защитить от одержимой страсти некоторых мужчин.
– Ты столько раз приглашал меня на выставку…
Чертков обвивает мою талию руками, прижимается сзади.
Такое странное чувство.
Я будто ощущаю его поддержку. Силу. Будто мы заодно.
– Такие восхитительные картины.
Я не могу поверить, что мальчик, с которым мы в детстве играли на залитой солнцем лужайке, пытает женщин. Женщин, похожих на меня. Ведь мы отдыхали на лазурном берегу, строили замки из песка. Он казался совершенно нормальным.
– Я хотела бы приобрести несколько. Я уверена, они зададут стиль нашей новой квартире.
Нашей.
Мне почему-то очень нравится, как звучит это слово.
– Выбирай любые, – глухо отвечает Бобырев.
Внутри до сих пор тлеет надежда на поклеп. Вдруг Чертков намеренно сгущает краски? Ему нет резона говорить мне правду. Вдруг он специально заставляет отрезать все пути к отступлению?
Но тут я ловлю себя на мысли, что мне совсем не хочется ускользать от него, выбираться из плена.
– Теперь ты в безопасности, – говорю ему по дороге домой.
– Думаешь, я был под угрозой? – хмыкает.
– Ну, ты же сам сказал, с Бобыревыми не стоит связываться.
– Со мной тоже.
– Ты попросил.
– Скорее уж дал совет.
– В любом случае теперь Женя успокоится и поймет, что у нас серьезные отношения.
– Да он взбесится, – широко ухмыляется. – Будет землю рыть, мечтая добраться до тебя. Любимая муза ускользает.
– Но почему ты…
– Мне нравится отнимать у людей самое важное. То, что им больше всего дорого, то, что они действительно ценят. Бобырев обозлится, начнет совершать ошибки, а мне останется только нанести удар.
– Значит, и про отца ты солгал?
– Нет. Как я могу в трезвом уме отказаться от семейного ужина? Еще бы братца твоего пригласить. Но не все сразу. Так?
– Тогда для чего давать мне очередную иллюзию контроля?
– Для забавы. Неужели не ясно?
Он резко тормозит посреди дороги. Хватает меня за шею, притягивает ближе.
– Если я прикажу тебе отсосать, будет ли это приказом? Тебе нравится мой член. Нравится чувствовать пульсацию вен на языке. Нравится мой запах. Там. Нравится вкус моей спермы. Но главное – тебе нравится, как я ломаю твою волю.
– Чтоб ты сдох!
Он сдавливает горло, заставляя заткнуться и захрипеть от недостатка кислорода.
– Я могу трахнуть тебя, вогнать так, что глаза на лоб полезут. В любой момент, где угодно. Но зачем торопиться? Я дам тебе хорошенько оголодать. Ты же уже голодная. Просыпаешься посреди ночи, возбужденная, всколоченная. По всей квартире стоят камеры, поэтому я отлично вижу, как твои пальцы шалят, порхая между широко раздвинутых бедер.
Я обмираю, не удается произнести ничего в ответ.
– Но пальцы, особенно твои, с членом не сравнятся. Такие маленькие, тонкие. Они не заменят раскаленную палку.
– Какой же ты подонок.
– Отменный.
Он отпускает меня, и авто продолжает движение.