Испытание судьбы
Дэймон
Я остался там, на обрыве.
Стоял, не понимая, что теперь со мной будет, куда идти, зачем жить дальше. Ноги будто приросли к земле, а внутри всё клокотало. Сначала я просто тупо смотрел вдаль — на серую линию горизонта, на мерцающий свет города где-то далеко, на чернильно-синее небо. Тишина давила на уши так сильно, что казалось, я вот-вот оглохну.
И вдруг из меня вырвался смех.
Истерический, рваный, неправильный. Он рвал горло, отдавался в груди и звучал так, будто смеётся не я, а какой-то чужой человек внутри меня. Смех, в котором было слишком много боли, слишком много безысходности. И только когда по щекам потекли горячие слёзы, я понял — я плачу. Настоящие, горькие слёзы, которых я не позволял себе уже два года.
Последний раз это было там, на мосту. Когда я впервые понял, что меня в этом мире ничего не держит. И вот теперь снова. Дежавю. Замкнутый круг, из которого я никогда не выйду.
Я сел прямо на землю, не заботясь, что брюки в грязи. Смотрел вниз — на камни, на тёмную воду. Сколько воспоминаний связано с этим местом... Здесь мы целовались до рассвета, здесь она смеялась так искренне, что я забывал, что у меня вообще есть сердце. Здесь мы говорили о глупостях, о будущем, о страхах. Здесь мы занимались любовью прямо на капоте машины, и в тот момент мир казался простым и правильным.
И всё это рухнуло. Мы не смогли.
Мы прошли через всё, что только можно: боль, вину, чужую ненависть, недоверие, предательство. Но мы так и не справились.
Я поднял голову к небу и выдохнул:
— Может, так даже лучше...
Слова прозвучали пусто и фальшиво, потому что я сам себе не верил. Может, действительно лучше? Кто знает, чем всё это могло закончиться. Но сердце в груди так сильно сжималось, что я понял: врать себе бессмысленно.
Лаура
После его слов я даже не пыталась ответить. Если бы я осталась, то разрыдалась бы прямо перед ним, а я не могла этого позволить. Поэтому я просто резко развернулась и пошла прочь. Шаги отдавались в голове, как гул барабана, а глаза уже предательски заливались слезами.
Я не хотела, чтобы он видел меня слабой. Не хотела, чтобы видел, как больно мне даётся это решение. Пусть думает, что я сильнее, чем есть на самом деле.
Дом встретил меня тишиной. Тео и Лука, видимо, уже спали. В коридоре пахло чем-то родным: табаком, кофе, духами, — всё это вперемешку было запахом «нашего» дома. И от этого стало ещё хуже.
Прости, Тео. Но я послушала мозг.
Сердце кричало, что останься. Но мозг выиграл.
Я начала судорожно собирать вещи. Просто кидала всё в чемодан, не разбирая, не думая. Хотелось уехать отсюда, как будто сама дорога могла стереть воспоминания. Но память — она хитрая. Она прячется в каждой мелочи: в чашке на полке, в полотенце, в пледе, в зеркале, где мы смеялись, делая друг другу смешные фото.
Я легла в кровать, но сон так и не пришёл. Всю ночь я уткнулась в подушку, сжимая её до боли, и плакала. Слёзы текли до тех пор, пока не стало казаться, что внутри меня больше нет воды. Но стоило закрыть глаза — и снова всплывал его голос, его взгляд, его руки.
Утро
Я проснулась очень рано. Солнце ещё не поднялось, но я уже знала — это последний день здесь.
Дэймона дома не было. Наверное, даже не приходил. И внутри всё оборвалось.
Может, это правильно? Может, именно так и должно было случиться. Но мысли о том, где он и с кем, терзали ещё сильнее.
Я подошла к зеркалу — отражение ужаснуло. Красные опухшие глаза, волосы спутаны и собраны кое-как в пучок. На лице не осталось ни капли прежней Лауры. Только усталость и боль.
Я быстро умылась, привела себя в порядок насколько могла. Даже кофе не стала пить, впервые за долгое время. Я просто взяла чемодан и тихо, на цыпочках, прошла к двери. Братья ещё спали — и я была благодарна этому. Я не выдержала бы лишних вопросов.
На улице утренний воздух оказался резким и холодным. Я достала сигарету и закурила. Дым резал лёгкие, но хотя бы чуть-чуть отвлекал. За последние дни я выкурила больше, чем за всю жизнь. И понимала: скоро организм отомстит. Но мне уже было всё равно. За свои восемнадцать я пережила столько дерьма, что сигарета казалась мелочью.
Такси подъехало быстро. Я бросила чемодан в багажник и села на заднее сиденье. Водитель что-то спросил, но я просто надела наушники и закрыла глаза. Разговаривать сил не было.
Дорога до аэропорта заняла около получаса. Мы ехали мимо леса, домов, серых зданий, и всё это казалось чужим. Пентхаус остался позади, вместе со всеми воспоминаниями, с криками, смехом, со слезами и с любовью, которая, казалось, была вечной.
Я уезжала.
Но казалось, что вместе со мной умирает часть меня.
Дэймон
Я решил не идти домой. Да и какой в этом теперь смысл? Честно говоря, мне даже в голову не пришло вернуться туда — стены будут душить, каждая вещь напоминать о ней, а тишина сводить с ума. Я просто остался на том самом обрыве, который ещё недавно казался местом силы, а теперь стал моей личной пыткой. Долго сидел на холодных камнях, слушал, как ветер воет над скалами, как где-то внизу глухо бьётся о берег море. Потом начал бродить туда-сюда, как зверь в клетке. Я не мог усидеть на месте.
За эту ночь я, наверное, уничтожил всю пачку сигарет — одна за другой, без паузы. Пальцы уже пахли табаком, горло жгло, лёгкие горели, но я всё равно тянулся за новой. Курил до боли в груди, но всё равно не чувствовал облегчения. А сверху ещё заливал всё это виски. Глоток за глотком. Горькая жидкость жгла изнутри, но не согревала. Только усиливала пустоту.
Я не думал, что ещё когда-нибудь почувствую себя таким разбитым. Думал, дно уже было — два года назад, когда я потерял всё, что имел. Но, оказывается, нет. Оказывается, я снова могу оказаться в той же точке. Только теперь даже хуже. Тогда у меня хотя бы оставалась надежда. Сейчас её не было. Всё кончено.
Какой теперь смысл жить? Ради чего? Ради кого?
И всё же я знал: я не пойду на мост. В прошлый раз это было глупостью, и я до сих пор помню ту ночь так ясно, будто она была вчера. Сейчас я понимаю, что у меня есть Лука. Ради него, ради того, чтобы он не остался один, я держусь. Но вот что самое страшное — я больше никогда не смогу называть его Лу. Это имя теперь мёртвое. Оно принадлежит только ей. И каждый раз, когда я произношу его, у меня перед глазами всплывает она — моя Лу.
Я надеюсь, с ней всё будет хорошо. Я надеюсь, что она справится, что найдёт силы. Моё последнее желание — лишь бы она не вернулась к этому уроду. Этого я не вынесу. Пусть уходит от меня, пусть ненавидит, пусть забудет — но только не к нему. Я бы всё отдал, лишь бы не видеть их вместе.
И ещё одно — лишь бы Гарсия её не достал. Эта тень всегда где-то рядом, и я ненавижу себя за то, что даже не уверен, сможет ли она спрятаться от него. Скорее всего, она решит уехать домой. Наверное, это будет правильнее для неё. Здесь всё пропитано воспоминаниями, каждое место будет рвать ей душу. Но, как бы я ни пытался себя убедить, мысль, что её может рядом не быть, ломает меня изнутри.
Я всё-таки заставил себя подняться и вернуться домой. Луке уже бессмысленно что-то врать. Он всё и так поймёт. И, если честно, мне проще сказать правду, чем строить видимость, что всё в порядке. Но я даже не знаю, как смогу выдавить эти слова. Одной только мысли «это конец» хватает, чтобы внутри всё полыхало. Я хочу уничтожить всё к чёрту, разнести дом, сжечь воспоминания, спрятаться от всего мира.
Когда я открыл дверь, первым делом меня ударил в нос её запах. Я даже остановился на пороге. Он был везде. В каждой комнате, на каждой вещи. Запах её волос, её кожи. Лёгкая свежесть с ноткой цитруса, смешанная с чем-то цветочным, нежным.
Этот запах был сильнее любой пытки.
Я вспомнил, как вдыхал его, целуя её шею. Как отводил её волосы, чтобы застегнуть цепочку. Как она тихо смеялась, когда я щекотал её дыханием ключицу. Везде был этот запах, и теперь он бил мне по голове, как яд.
Я сходил с ума. Но я сходил с ума и тогда, когда она была рядом. Только это было другое безумие. Тогда — тёплое, живое. Я был одержим ею, но она же и спасала меня от самого себя. Она могла остановить меня одним взглядом, одним словом. Она была моим наркотиком. Моей дозой, которая делала всё вокруг хоть немного сносным.
А сейчас? Сейчас моё безумие стало пустым. Разрушительным. Я даже не хотел искать Эда. Зачем? Что изменится? Убью я его — и что дальше? Лаура всё равно не вернётся. Разговоры? Смысла нет. Всё сказано. Всё решено. Значит, единственное, что остаётся, — смириться. Но как, чёрт возьми, смириться?
Я слышу её везде. Смех. Голос. Как она зовёт меня. Как шепчет моё имя, как стонет его так, что у меня по коже бегут мурашки. И каждую секунду я ловлю себя на том, что ищу её рядом, хотя знаю — пусто.
Я стоял в проходе, вцепившись в дверной косяк, как в спасение. В пальцах тлела сигарета, обжигая кожу, но я даже не чувствовал боли. Я был будто в трансе, проваленный в свои мысли, в свои воспоминания.
Не знаю, сколько прошло времени, пока меня кто-то резко не дёрнул за плечо.
— Дэймон! — настойчивый голос пробился сквозь туман. — Эй! С тобой всё нормально?
Я моргнул. Передо мной стоял Тео. Я посмотрел на него, и он сразу понял всё. По моим глазам. В них читалась только боль, такая, что не нужны были слова.
Он молча сжал мои плечи, как будто хотел вернуть меня обратно, вытащить из этой пустоты. Потом повёл в дом, усадил на диван и налил виски. Два стакана. Один протянул мне. Я взял его, не раздумывая.
Глоток — и сердце сжалось так, что я подумал: «вот сейчас и конец». И я, черт возьми, не был бы против.
Мы сели за стол. Тео молча поставил передо мной стакан и наполнил его до краёв. Я даже не посмотрел — просто схватил и осушил залпом. Горло обожгло, жидкость больно ударила в желудок, но мне было всё равно. Я чувствовал, что если не сделаю этого — просто сломаюсь.
По моим движениям он сразу всё понял. Даже спрашивать ничего не нужно было, но Тео всё же тихо начал, будто боялся разрушить мою хрупкую оболочку:
— Всё плохо?
Я поднял взгляд на брата. Он сидел напротив, пристально глядя на меня своими внимательными глазами, и, наверное, впервые за всё время мне стало так тяжело выдерживать чей-то взгляд. Я выдохнул, сжал стакан в руке и произнёс сквозь зубы:
— Всё дерьмово, Тео.
Эти слова прозвучали как приговор. Я чувствовал, как внутри всё рвётся на куски.
— Почему всегда так, а? — голос сорвался, стал грубее, хриплее. — Жизнь просто издевается надо мной. Каждый раз, когда я пытаюсь дотронуться до счастья, оно ускользает. Я не имею права жить спокойно, не имею права быть счастливым.
В комнате повисла пауза. Я опустил глаза на стол, на стакан, который всё ещё держал в руках, будто боялся его выпустить. Ком стоял в горле, и каждое слово давалось с таким трудом, словно я говорил сквозь удушье.
— Она не вернётся, — наконец, выдохнул я, глядя на янтарную жидкость на дне стакана, и голос мой был больше похож на шёпот, чем на утверждение.
Тео ничего не ответил. Просто молча поднял свой стакан и тоже выпил его до дна. Потом протянул руку и положил её мне на плечо. Его хватка была крепкой, почти братской в своей безмолвной поддержке.
— Она... — он замолчал, словно собирался с мыслями. Лицо его стало серьёзным, и я видел, что он ищет слова. — Вчера она спросила у меня: «А что если всё, что я вижу, — это не то, что есть на самом деле?»
Он сказал это так, будто читал по памяти. Я даже почувствовал, что он до сих пор прокручивает её вопрос в голове, и у него, как и у меня, не выходило выкинуть её из мыслей.
— Это звучало, будто она сама не верила себе, — продолжил он тише. — И я ответил ей, что нужно слушать своё сердце, а не мозг. Чтобы она не позволяла сомнениям заглушить его.
Я поднял взгляд на брата. Эти слова будто на мгновение прорвали пелену в голове, рассеяли хотя бы малую часть тумана, который давил на меня. Но облегчения они не принесли. Потому что уже было поздно. Решение принято. Она ушла.
— Она сказала мне, что иногда нужно поступать так, как велит мозг, — хрипло сказал я, с трудом проглатывая боль. — И ты знаешь, Тео, не надо пытаться меня утешить. Не сейчас. Это не поможет.
Я усмехнулся — устало, безжизненно. В этом смехе не было ничего, кроме горечи.
— Я уже мёртв, понимаешь? — продолжил я. — Какой смысл теперь в этой жизни? Я бросил всё, вообще всё, чтобы быть с ней. Уехал сюда, начал заново. А теперь... теперь что? Что мне делать? Для чего вставать завтра утром?
Тео вздохнул. Он, кажется, хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Его глаза метались, будто он искал хоть что-то, чем мог бы удержать меня от этого края, но понимал — бесполезно. Он лишь похлопал меня по плечу, задержав руку чуть дольше обычного, и встал.
— Извини, — сказал он тихо и направился к выходу.
Я не обернулся. Не было сил. Я только слушал его шаги, пока они не затихли в коридоре, и понял: остался один. Но в этой ситуации никакие слова, никакие прикосновения не могли бы спасти.
Меня уже не спасти.
Лаура
Я даже не знаю, сколько именно времени я проплакала. Может быть, весь полёт. Может, во сне. А может, и то, и другое. Всё слилось в один бесконечный поток боли и усталости. Казалось, что самолёт мчится не сквозь облака, а прямо сквозь моё сердце, разрывая его с каждым часом всё сильнее.
Когда объявили посадку, я, наконец, открыла глаза. Они горели и щипали, будто я натирала их солью. Веки налились свинцом, было больно даже моргать. Голова раскалывалась, виски пульсировали с такой силой, что я боялась, ещё немного — и они просто разорвутся. В груди давила пустота, а в животе... в животе неприятно бурлило. Меня тошнило уже весь полёт. Я старалась не обращать внимания, списывала на усталость, на то, что последние дни я выкурила слишком много сигарет. Никотин всегда оставляет свой след, и, наверное, это просто организм мстит мне. Скоро пройдёт. Должно пройти.
Я шла по аэропорту как во сне. Шум голосов, объявления в динамиках, запах кофе и духов — всё сливалось в одну какофонию. Но я словно находилась за стеклом, как будто этот мир больше не имеет ко мне отношения.
Возле выхода я вызвала такси. Водитель скользнул по мне взглядом, и я видела этот быстрый немой вопрос в его глазах: «Что с ней?» Но мне было плевать. Пусть думает что угодно. Сейчас мне самой было безразлично, как я выгляжу. Я знала: выгляжу плохо. Будто меня выжали, вывернули наизнанку и бросили. Будто я зомби. Но разве я не имею права выглядеть так, если внутри я действительно мертва?
Я устроилась на заднем сиденье, уставившись в окно. За стеклом проплывали улицы, знакомые до боли. Каждая — со своей историей. Каждая — с его призраком. В каждом переулке я видела его силуэт, в каждом окне — отражение его лица. Эти места были полны воспоминаний. И все они обрушивались на меня, разрывая душу на части.
Музыка в наушниках лишь подчеркивала это ощущение. Вместо того чтобы отвлечь, она будто усиливала боль. Я снова видела его глаза — эти зелёные, в которых можно было утонуть и в которых я всегда находила покой. Я снова чувствовала вкус его губ, от которого кружилась голова. Вспоминала, как он обнимал меня, прижимал к себе так, будто я была самым дорогим в его жизни. И от этого становилось невыносимо.
Слёз уже не осталось. Они будто высохли внутри, оставив только пустоту и усталость. Даже хорошо. Потому что плакать больше не было сил. И, наверное, именно поэтому, выйдя из самолёта, я даже не закурила. Не потому, что не хотела. А потому, что организм сам подал знак: «Хватит». Меня всё равно мутило так, что одна затяжка могла бы окончательно добить.
Такси подвезло меня к дому. Я вышла и долго стояла у порога, не решаясь позвонить. Сердце колотилось так сильно, что я слышала его удары в висках. Всё внутри сжималось от стыда. Я сбежала в Рождество, не сказав ничего. Не звонила. Не писала. И теперь возвращаюсь разбитая, в таком виде. Как будто снова та самая маленькая девочка, которая всегда делала глупости, а потом боялась в этом признаться.
Я подняла руку и дрожащим пальцем нажала на звонок. Несколько секунд тишины показались вечностью. Дверь открылась.
Передо мной стояла мама. Она не ожидала меня. Я это сразу почувствовала. В её взгляде промелькнула тень удивления, перемешанного с чем-то более холодным.
— Лаура? — сказала она. Голос прозвучал ровно, почти отстранённо. Словно она не была уверена, что хочет меня видеть.
И только когда я подняла на неё глаза — опухшие, красные, заплаканные, — её лицо изменилось. Она наконец разглядела меня по-настоящему. Увидела всё: усталость, боль, то, что я держусь на последнем дыхании.
Мама прикрыла рот рукой, будто хотела заглушить собственний крик, и, не раздумывая, отступила в сторону, впуская меня в дом.
Я сняла обувь, медленно, будто каждое движение давалось с трудом. А потом вдруг почувствовала, как её руки обвили меня. Она прижала меня к себе крепко, так, что стало трудно дышать. И я поняла: именно этого мне не хватало всё это время.
— Боже... мой цветочек... — прошептала мама, и голос её дрогнул.
И в тот момент я не выдержала. Из глаз снова хлынули слёзы, которых, казалось, уже не осталось. Я уткнулась лицом ей в плечо и позволила себе быть слабой.
Я снова была той самой маленькой, беззащитной девочкой, которую нужно было обнять, прижать к груди и успокоить. Которой никто и ничто не могло помочь. И, наверное, так и есть.
Лаура
Я опустилась на диван в гостиной, чувствуя, как ноги подкашиваются, будто они и не мои вовсе. Дом казался знакомым и чужим одновременно. Каждая вещь на своём месте, всё так же, как было всегда, но мне казалось, что я нахожусь здесь впервые — будто мир изменился, а я вернулась в него совсем другим человеком.
Мама ушла на кухню, сказала, что сделает чай. Я не сопротивлялась, просто кивнула, хотя внутри чувствовала, что чай вряд ли способен хоть немного облегчить то, что сейчас происходило в моей душе. Всё это время, пока она возилась со шкафчиками и чайником, я сидела неподвижно, уставившись в одну точку. Мысли путались, одна цепляла другую, и ни одна не приносила облегчения. Пустота, усталость и боль — вот что было внутри.
Звук её голоса вырвал меня из этого странного транса. Мама вернулась, поставила чашки на стол, и села рядом, чуть приобняв меня, словно боялась, что я могу рассыпаться прямо на её глазах.
— Лаура, — произнесла она мягко и сделала паузу, подбирая слова. — Можешь не рассказывать, если не хочешь... может, не во всех подробностях. Но...
Она не успела договорить. Я резко подняла на неё взгляд, глаза снова наполнились слезами, и слова сорвались сами.
— Мам... я снова разбита. Разбита так, как тогда, когда потеряла Эда... — голос мой дрогнул, и я едва не захлебнулась рыданием. — Только теперь ещё хуже.
Слёзы вновь предательски хлынули из глаз, скатываясь по щекам. Мама крепче прижала меня к себе, словно старалась телом загородить от всего мира.
— Я расскажу тебе, — прошептала я, с трудом справляясь с дыханием, — но тебе это не понравится.
Она немного отстранилась, чтобы посмотреть мне прямо в лицо. В её глазах не было ни осуждения, ни гнева — только забота и беспокойство.
— Я не буду злиться, обещаю, — сказала она хрипловатым голосом. — Что бы ты ни сказала сейчас — я всё равно буду рядом и поддержу тебя.
Её ладонь мягко коснулась моей щеки, потом она бережно убрала с лица выбившуюся прядь волос и заправила её за ухо. Этот жест был таким простым и родным, что я на секунду ощутила себя ребёнком.
Я глубоко вдохнула, собираясь с духом.
— Помнишь, ты часто ругалась и спрашивала, кто меня подвозит? — начала я, и мама кивнула.
— Дэймон Хартман, — выдохнула я и опустила взгляд, будто боялась встретиться с её глазами.
Несколько секунд я молчала, собираясь с мыслями, потом продолжила:
— Знаю, у тебя сразу миллион вопросов. Поверь, у меня самой они были. Я ненавидела его в начале. Точнее, сначала я даже не знала, кто он такой. Но потом всё стало меняться... очень резко. Он появился рядом в те моменты, когда я была на грани. Он единственный смог успокоить меня, когда начинались панические атаки. Ни таблетки, ни врачи, ни твои уговоры — ничего не помогало. А он... он просто садился рядом, говорил пару слов, и мне становилось легче.
Голос мой дрожал, но я не могла остановиться.
— Мы смеялись, шутили, дурачились... и целовались. И даже.. — я запнулась, но думаю она и так поняла: продолжать и не нужно. — Я впервые за долгое время почувствовала себя живой рядом с ним. Не просто существующей, а настоящей. Почувствовала, что я кому-то нужна.
Я на секунду прикрыла глаза, потому что воспоминания вспыхнули слишком ярко.
— До рождественского вечера у нас были трудности, — продолжила я уже тише. — Но мы официально тогда ещё не были вместе. Он перестал писать, звонить... я не понимала, что происходит. И вот в тот вечер, за праздничным столом, именно он позвонил. Я даже не задумываясь выбежала на улицу. Мы говорили, и я поняла, что... он — мой наркотик. Сладкий, опасный, но без него я не могла дышать. Мы признались друг другу, что просто не можем друг без друга.
Я сделала паузу, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.
— Не знаю, слышала ли ты о ситуации с Гарсией... — сказала я осторожно. — Он начал угрожать Дэймону и его младшему брату. Пытался его запугать. Но Дэймон не послушал. Он выбрал меня. Мы решили уехать вместе в Лондон. Ты знаешь, я всегда мечтала туда попасть...
Мама кивнула, внимательно слушая.
— И там всё было идеально, — в голосе моём прозвучала тоска. — Настолько идеально, что иногда казалось: это сон. Ни ссор, ни недопонимания. Только он и я. Я уже не могла представить свою жизнь без него. Всё продолжалось... до моего дня рождения.
Грудь сжало так, что было трудно дышать.
— Он сделал мне чудесный подарок, — сказала я и слабо улыбнулась сквозь слёзы. — Позвал самых близких друзей, тех, кого я не видела годами. Я была счастлива... пока не увидела Эда.
Имя сорвалось с губ с горечью.
— Да, мам... он жив. Всё это время. Он инсценировал свою смерть. Просто... наблюдал за мной. Ему стало скучно, понимаешь? Вместо того чтобы честно уйти, он устроил спектакль. Цирк. И самое ужасное — когда он увёл меня в сторону поговорить. Я ещё не осознавала всего до конца, но... он начал давить. Психологически. С каждым словом он будто вбивал в меня гвозди.
Я судорожно вдохнула и прижала руки к лицу.
— Он внушал мне, что я сама обманываю себя. Что я вижу только то, что хочу видеть. Что Дэймон надел на меня розовые очки, и я не замечаю правды. А потом... сказал: «Ты правда думаешь, что он любит тебя?» Эта фраза, мам... она застряла в моей голове. Она крутилась там без конца, разъедала меня изнутри. Я не выдержала.
Мама положила ладонь мне на руку, но я продолжала:
— В тот вечер... на обрыве... я сказала Дэймону, что устала от этой опасности. Что мы должны расстаться. Что я больше не знаю, кому верить. И теперь... я просто не знаю, как жить дальше.
Я замолчала, и в комнате воцарилась тишина. Лишь слышался тихий стук моих зубов от сдерживаемых рыданий.
— Мам... — выдохнула я, наконец поднимая на неё глаза. — Я пойму, если ты злишься. Я заслужила это. Но мне сейчас так больно... что я просто должна была рассказать хоть кому-то. Иначе мои мысли сожрут меня изнутри и подтолкнут к чему-то ужасному.
Я наконец подняла свои снова заплаканные, опухшие и красные глаза на маму, которая всё это время сидела рядом, внимательно слушая каждое моё слово, словно боясь пропустить что-то важное. Она тоже плакала, и я видела, как слёзы катятся по её щекам, оставляя блестящие дорожки на лице, отражая боль и тревогу, которую она ощущала вместе со мной. Сейчас она не могла связать ни слова, а я, кажется, тоже не могла, и всё, что мы смогли — это просто обняться, крепко прижимаясь друг к другу, будто этим объятием пытались удержать друг друга от падения.
— Милая... — наконец вырвалось из её дрожащих губ. — Почему ты раньше не сказала?
Я с трудом сдерживала слёзы, которые ещё не успели полностью высохнуть, и прошептала, почти шёпотом, — Я думала... что ты будешь злиться... ведь они наши враги.
Она отстранилась чуть, взяла моё лицо в свои заботливые, тёплые руки, и её взгляд проникал в самую глубину моей души. — В первую очередь ты мой ребёнок, — сказала она с такой силой, что каждое слово отзывалось внутри меня эхом, — всё остальное не так важно. Я переживала за тебя... за каждую секунду, что ты могла страдать.
Мы сидели так ещё несколько минут, может десять, просто обнявшись и пытаясь согреть друг друга теплом, которое в этот момент казалось единственным источником опоры и безопасности. Наконец, мама отпустила меня, мягко подтолкнув в сторону комнаты, со словами, которые звучали как приказ и одновременно забота: — Тебе нужно отдохнуть.
Я шагнула в комнату, уже собираясь лечь на кровать, чувствуя усталость и слабость, но тут внезапно накатила новая волна тошноты, резкая и неожиданная, словно тело решило устроить мне испытание. Я побежала в ванную, хватая воздух, и пыталась понять, что со мной происходит. Да что со мной? Почему меня так выворачивает, словно моё тело объявило забастовку? Я не помнила, чтобы когда-либо испытывала что-то подобное, чтобы так тошнило, чтобы сердце сжималось от непонятного ужаса и тревоги одновременно.
Полчаса мучений над унитазом прошли в болезненной тишине ванной комнаты, пока наконец до меня не дошла мысль, которая заставила меня замереть. Нет... нет, этого не может быть... Но мысль уже не хотела меня отпускать. Я быстро открыла шкафчик и достала тест, который почему-то лежал там «на всякий случай», и почувствовала, как пальцы дрожат, а сердце колотится в груди с каждым мгновением ожидания.
Я провела ладонями по лицу, умылась холодной водой, хватала волосы в нервном порыве, не решаясь взглянуть на результат, боясь, что не смогу выдержать правду. Всё вокруг казалось приостановившимся — звук капающей воды, собственное дыхание, тишина ванной, заполненная напряжением и страхом. Только этого мне не хватало... но я всё же собрала силу, глубоко вдохнула и осмелилась взглянуть.
И... положительный.
Я замерла, не веря своим глазам. Что дальше?