Омут
Дэймон
Я уже был в хламину. Даже не помню, сколько именно влил в себя — бутылка за бутылкой, стакан за стаканом, всё сливалось в один бесконечный круг. Виски жгло горло, но это был единственный огонь, который я ещё чувствовал. Лука несколько раз пытался подойти, но Тео каждый раз тихо, но жёстко отстранял его: «Не сейчас». Он понимал, что я сейчас опасен даже самому себе, а уж ребёнку тем более.
Я не знал, как заглушить эту боль. Внутри было ощущение, будто меня выжгли изнутри, будто от меня ничего не осталось, только пустая оболочка. И что мне теперь делать с этим? Оставалось только одно — гнить в этом дерьме, медленно, каждый день, шаг за шагом.
Я пил. Курил. Снова хватался за голову, будто пытался удержать её от взрыва. Смеялся — истерично, рвано, так, что самому становилось страшно от звука. А потом срывался на ярость: швырял стаканы об стену, слышал звон стекла и словно на секунду чувствовал облегчение. Хотел метнуть ещё один, но в какой-то момент чья-то рука резко остановила мою. Моя собственная? Нет. Я обернулся — и встретился глазами с Тео.
Его серые глаза пылали злостью, но я точно знал: это не злость на меня. Это злость на всё вокруг, на обстоятельства, на жизнь, которая в очередной раз обрушила нам крышу на голову.
– Прекрати, – голос Тео был резким, будто плеть. – Ты пугаешь Лу!
Я горько усмехнулся, опрокинув голову назад.
– Лу, Лу, Лу... Где она, а? Ты её видишь? Нет. Правильно. Я тоже нет. Знаешь почему? Потому что она ушла, Тео! У-ше-ла! И больше никогда не вернётся!
Мой брат уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но его прервал тонкий голосок. Маленькие ладошки вцепились в край моих шорт, и я опустил взгляд. Лука. Его глаза уже блестели от слёз, он стоял и смотрел на меня с такой обидой и растерянностью, что у меня внутри всё оборвалось.
– Лу ушла?.. – его голос дрогнул. Он звучал так, будто только что рухнул весь его мир. Детские мечты треснули в один момент.
Я будто на секунду протрезвел. Словно удар по голове. Я бросил быстрый взгляд на Тео, и тот молча кивнул, показывая взглядом: «Это твой разговор, брат. Разбирайся сам».
Я опустился на корточки перед Лукой. Опустил голову, потому что не хотел, чтобы он видел всю мою боль, но скрыть её всё равно было невозможно. Я вздохнул и аккуратно взял его крохотные ладошки в свои.
– Да, Лу, – мой голос дрожал, – она ушла. И больше не вернётся. Прости меня...
Слова застревали в горле, и я уже почти шептал, хрипло, как будто каждая буква царапала меня изнутри.
– Я не смог... Прости, малыш.
Он не выдержал — бросился мне на шею и обнял так крепко, будто хотел удержать меня от падения в ту бездну, куда я уже скатывался. Его слёзы тут же пропитали мою футболку, горячие, настоящие. А моё сердце сжималось до боли. Мне и так было тяжело, а теперь — видеть, как рушится этот маленький лучик солнца... это было пыткой.
Я гладил его по голове, пытался хоть как-то успокоить, но он плакал всё сильнее. Его плечики дрожали, маленькие ручки судорожно сжимали мою шею. И только через какое-то время он всё же ослабил хватку и посмотрел на меня.
Его глаза — красные, блестящие, с мокрыми ресницами. Я поймал его взгляд и осторожно большим пальцем стёр слезинку с его щеки.
– Получается... ты не сдержал обещание? – его голос дрогнул, но был таким честным, таким открытым, что мне стало ещё больнее.
Я закрыл глаза на пару секунд и кивнул.
– Я не смог, – прошептал. – Прости.
Он не сказал ничего. Только снова прижался ко мне, сильнее, будто хотел раствориться в моих объятиях. Я чувствовал его тёплый нос, уткнувшийся мне в шею, и думал: «Господи, за что? За что ему всё это?»
И вдруг я понял: он понял. Он понял, что мне сейчас не лучше, чем ему. Поэтому не стал ни расспрашивать, ни обвинять, ни плакать громче. Он просто отстранился и медленно ушёл к себе в комнату.
Я проводил его взглядом, тяжело вздохнул и потерял ладонью затылок. Алкоголь вдруг потерял вкус. Курить не хотелось. Даже ярости больше не было. Только пустота.
Я взял куртку и вышел на улицу. Вечерний воздух был холодным, обжигал лёгкие, но, может быть, именно этого мне сейчас и нужно. Я пошёл по парку, медленно, глядя под ноги, слушая, как хрустит под ботинками гравий. Хотелось просто исчезнуть в этой тишине, уйти куда-то, где никто не достанет, и остаться там навсегда.
Лаура
Что я сейчас вообще чувствую? Шок? Разочарование? Злость? Или, может быть, пустоту, которую невозможно описать словами? На самом деле ничего конкретного — просто тяжелое бессилие, которое сковывает всё тело. Я села на холодный кафельный пол ванной, обняла колени, прижав к себе голову, и позволила мыслям бродить, как им вздумается. Какой ещё подарок от судьбы мне предстоит? Что будет следующим? Кажется, эти вопросы бесконечно крутились в моей голове, будто карусель, которая не хочет останавливаться. Слез уже не осталось, нет силы плакать, но и взглянуть на тест снова я не могла.
Минуты тянулись, словно часы. Наконец, с тяжёлым вздохом я наклонила голову и всё-таки посмотрела на него снова. Месяц назад это могло бы вызвать радость, я бы улыбнулась, и Дэймон, наверное, был бы счастлив вместе со мной — он как раз этого ждал. Но сейчас... сейчас это просто пугает, путает, оставляет ощущение, что мир разваливается на куски. Мысли в голове были противоречивыми, иногда ужасными: стоит ли писать ему? Стоит ли думать об этом ребёнке? Даже аборт — слово, которое я старалась не произносить вслух, но оно мелькнуло в сознании.
Маме я решила пока ничего не говорить. Да и вообще никому не стоит пока знать, что со мной происходит. Сейчас я просто вышла на улицу, чтобы не сойти с ума от этих эмоций. Даже музыка не спасала, сигарета не манила — будто что-то внутри меня заставляло остаться самой с собой и переживать это в тишине. Материнский инстинкт вроде как просыпался, но сама я всё ещё ребёнок, хотя... если присмотреться, то какой я на самом деле ребёнок? За последние три года мне пришлось пережить больше, чем многим за всю жизнь.
Я шла по парку, просто идя куда глаза смотрят, будто это могло очистить голову, облегчить боль, пусть хоть немного. И только спустя время я заметила, что мои ноги привели меня к детской площадке. Я не сразу обратила внимание, села на ближайшую лавочку и попыталась погрузиться в свои мысли, в этот непрекращающийся транс, в этот внутренний хаос, который сложно остановить.
И тут меня отвлекли голоса рядом. Ребёнок упал с горки, чуть ли не головой вниз, и мать мгновенно подбежала, обняла и прижала его к себе, успокаивая. В этот момент все воспоминания нахлынули на меня одновременно. Лука, когда убегал от меня, и я подвернула ногу — а потом Дэймон нес меня на руках. Лука снова споткнулся и упал — и я, как по инерции, подбежала к нему, стараясь успокоить. Возвращение домой, выстрел из-за кустов — я закрывала его собой, защищала от опасности.
Я даже не заметила, как женщина с ребёнком присела рядом со мной, и её голос вывел меня из транса:
— Девушка, вам плохо? Может воды?
Я моргнула, оживилась и посмотрела на неё, на малыша на руках, и вдруг почувствовала лёгкую улыбку, тихую и почти неуловимую:
— Нет, всё в порядке. А как ваш малыш? — спросила я, пытаясь подобрать слова, чтобы выглядело естественно, хотя сердце всё ещё стучало от напряжения.
Женщина вздохнула, слегка улыбаясь:
— Всё хорошо, ему не сидится ни минуты, он постоянно куда-то убегает, отвернёшься на секунду — и его уже нет.
Я улыбнулась, хотя в голове снова всплыл Лука, его улыбка, его падения, мои реакции, моя забота. Почему я так часто думаю о нём?
— У вас есть дети? — спросила она снова, и я решила ответить честно:
— Нет.
Её улыбка стала теплее, мягче:
— С детьми сложно, но они наше всё. Если когда-то решитесь — не пожалеете. Когда остаёшься одна, это единственное настоящее счастье на свете.
Я уже собиралась что-то ответить, но её телефон зазвонил. Она извинилась, улыбнулась и ушла, оставив меня на лавочке. И в этот момент моя голова оказалась в ещё большем хаосе, мысли переплетались, сердце болело, а я понимала, что впереди — новые решения, новые страхи, новые испытания...
По дороге домой я всё время обдумывала её слова. А что если она права? Может, не стоит торопиться с абортом? Ведь потом я наверняка буду жалеть, и эта мысль сжимала сердце словно холодные металлические щипцы. Она сказала: «Когда остаёшься одна на этом свете, это единственное счастье». И именно так я себя ощущала сейчас — полностью одна, словно весь мир растворился, а впереди осталась лишь эта маленькая жизнь, которая могла стать смыслом моего существования. Но вместе с этим я понимала и другую сторону: в этом ребёнке я всегда буду видеть его отца, Дэймона, и это неизбежно будет причинять боль. Всю ночь я ворочалась в постели, мысли метались, как яростные волны, переплетались страхи, сомнения и надежда. И всё же, когда рассвет коснулся окна, решение оформилось внутри меня, словно ясный свет: завтра я пойду к врачу.
Проснувшись, я снова почувствовала резкую тошноту и сразу побежала в туалет, схватившись за холодную поверхность раковины. Вернувшись в комнату, я подошла к зеркалу и встретилась взглядом с самой собой. Нужно срочно привести себя в порядок. Мой облик сейчас был уставшим и потерянным: темные круги под глазами от бессонных ночей и слёз, волосы растрёпаны, кожа поблекла. Я едва узнала себя. Но когда я опустила взгляд на живот, то заметила нечто необычное: он слегка округлился, придал мягкую форму. Едва заметно, но я сразу почувствовала это. Мой всегда плоский и рельефный живот теперь изменился — и это было странно и удивительно одновременно. Я сама не поняла, как положила руку на него, и когда мягко провела ладонью по округлости, словно пытаясь ощутить тепло будущей жизни, все мысли рассеялись. В этот момент существовал только он, маленький, тихий, но уже такой важный.
Когда я пришла в больницу, заняла место в очереди и села ждать, время растягивалось до бесконечности. Часы, минуты — я уже перестала считать. За это время я видела разные сцены жизни: как муж нежно заботится о своей жене, обнимает её, словно боясь отпустить, а где-то другой мужчина кричит на молодую девушку, чуть ли не моего возраста, требуя, чтобы она сделала аборт немедленно. Я невольно сглотнула. В этих взглядах, криках, заботе и страхе я увидела зеркальное отражение себя. И всё же внутренне поняла: так будет лучше, мы вдвоем против всего мира, я и эта маленькая жизнь, которая пока ещё ничего не знает, но уже есть.
Не заметив, как прошли долгие часы, я услышала, как медсестра окликнула меня. Сначала я не реагировала, погружённая в свои мысли, потом она позвала ещё раз — и я наконец откликнулась, поднявшись со стула и последовав за ней на осмотр. В кабинете меня встретила женщина средних лет с мягким, ровным голосом и пригласила лечь на кушетку.
Когда она начала делать УЗИ, я с замиранием сердца наблюдала за экраном. — Срок восемь недель, — произнесла она спокойно, но с лёгкой улыбкой. — С малышом всё хорошо, плод развивается. Могу вас поздравить.
Я глубоко вздохнула, и внезапное облегчение словно окутало всё тело. Я думала, что после всего, что произошло за последние дни, и после того, как я позволяла себе алкоголь и курение, всё могло быть хуже. Но нет, всё в порядке.
И тут до меня дошло: два месяца... Два месяца назад, когда я с Дэймоном говорила о ребёнке и спорила с ним, я уже была беременна. И он даже не догадывается. Я не спорю, что в этом есть моя вина, но возвращаться к прошлому? Зачем? Чтобы всё попытаться вернуть и снова испытать боль, которую я уже едва выдержала? Нет. Теперь я выбираю себя и этот маленький свет, который только начинает появляться внутри меня.
Всю дорогу домой я не могла перестать думать об этом, словно каждая мысль возвращалась к одному и тому же — к малышу, к этому странному ощущению жизни внутри меня, которое уже стало частью меня. Когда я наконец вошла в свою комнату, усталая и растерянная, я остановилась перед зеркалом. Снова разглядывала живот, слегка округлившийся, аккуратно проводила ладонью по мягкой линии, словно проверяя, ощущает ли он меня так же, как я его. И тихо, почти шёпотом, сказала: — Я с тобой, малыш. Мы вместе против всех.
Эти слова, произнесённые в пустой комнате, каким-то образом успокоили меня. Я почувствовала лёгкую улыбку, которая сама собой расплылась по лицу, и впервые за долгие часы стало немного легче. Но тут же в голову закралось тревожное чувство — как сказать маме? Она станет бабушкой, а она точно не готова к этому, не сейчас. Нужно будет обдумать каждое слово, каждое движение, чтобы не шокировать её. Но пока эти мысли кружились в голове, я ощутила необычную усталость, мягко сдала свои заботы и легла в кровать. И к моему удивлению, несмотря на весь сумбур мыслей, я очень быстро провалилась в сон, словно тело решило отдохнуть раньше ума.
Дэймон
Три суток без сна, и каждый из них тянулся вечностью. Везде, куда ни глянь — она. Её лицо, её голос, её смех, её взгляд. Даже мысли о ней стали почти физической болью. Если во сне я увижу её сейчас, я просто сойду с ума. Я пытался уснуть, прижимая к себе её плащ, вдыхая её запах, который всё ещё был свежим и родным, но это не помогало. Чем сильнее я пытался заснуть, тем яснее становилась её тень перед глазами.
Тео и Лука давно поняли, что ко мне лучше не подходить, оставляя меня в покое. И вот я снова сижу посреди ночи на балконе, холодный ветер играет волосами, сигарета горит в пальцах, а я всё ещё ищу утешение. Я достал телефон и включил её голосовое сообщение — надеясь хоть на что-то, хоть на малейший кусочек её присутствия.
Сначала это был тот момент, когда мы ещё были врагами, и она называла меня псиной. Я не смог сдержать усмешку — воспоминания были жгучими, но приятными. Потом сообщения становились мягче, ласковее, когда я дошёл до записей нашего времени вместе. Я даже не заметил, как пустил слезу, гладя экран с нашей совместной фотографией в зеркале, где мы чистили зубы и смеялись.
— Лу... моя Лу... где ты сейчас, малышка? — прошептал я себе, думая, что, может, хоть мысленно она услышит меня. Но тишина была полной. Ни слова, ни знака, ничего. Только холодный воздух ночи и лёгкое потрескивание сигареты. И в этот момент стало ясно: кто бы что ни говорил, этот мир сейчас полностью растворился для меня, оставив только её, нашу историю и пустоту между нами.
Лаура
Когда я проснулась дома, меня удивила тишина. В квартире не было слышно ни шагов, ни разговоров, ни даже привычных звуков — словно все исчезли. Может, ушли куда-то? Эта мысль немного успокоила, но внутри всё равно оставалось какое-то странное чувство пустоты.
Я не хотела сидеть в четырёх стенах, не хотела снова замыкаться в себе. Сейчас мне нужна была хоть какая-то отдушина, свежий воздух, чужие голоса, шум улицы. Поэтому я решила выйти.
Путь сам привёл меня туда, куда я теперь ходила всё чаще — на детскую площадку. Я остановилась у ограждения и долго наблюдала за ребятишками. Их звонкий смех, крики, споры из-за игрушек — всё это давало мне странное чувство тепла. В груди будто что-то щёлкало, каждый раз, когда я думала: «Скоро и у меня будет так. Я тоже буду стоять здесь, а он — или она — бегать где-то рядом».
Я не удержалась, положила ладонь на свой живот. Он ещё был почти незаметен, но для меня — это был целый мир. Я тихо, почти шёпотом, разговаривала с малышом:
– Слышишь? Вот так ты тоже будешь смеяться, кричать, бегать. Ты только держись, хорошо? Ради нас. Ради всего, что у нас впереди.
На лице у меня появилась улыбка, но она была немного натянутой. Я чувствовала, как в глубине души всё равно сидит тревога.
Возвращаясь домой, я заметила, что улицы почти пустые. Даже для этого времени дня это казалось странным. Может, все на работе. Может, дети в школах. Я пыталась найти объяснение, чтобы не накручивать себя, и шаг ускорился.
Но всё случилось слишком быстро. Я даже не успела ничего понять. Сзади резко затормозила чёрная машина, колёса пронзительно завизжали по асфальту. Двери распахнулись — и двое здоровых мужиков выскочили наружу. Я не успела даже вскрикнуть, как они схватили меня.
– Пусти! – кричала я, извиваясь, царапая им руки, брыкаясь ногами. Сердце билось так сильно, что казалось, вырвется наружу.
Но они были слишком сильные. Один крепко зажал мне рот, другой вывернул руки за спину так, что я чуть не вскрикнула от боли. И прежде чем я смогла снова дернуться, резкая боль укола в шею заставила тело предательски обмякнуть. В глазах всё поплыло. Последнее, что я успела увидеть — чёрный кожаный салон машины и чьи-то грубые руки, заталкивающие меня внутрь.
А потом — пустота.
Я очнулась в сыром, холодном подвале. Голова тяжёлая, словно набитая ватой. Запах плесени и затхлости ударил в нос, где-то капала вода. Первое, что я почувствовала — я не могу пошевелиться. Руки были крепко связаны, запястья уже ныли от давления верёвок. Ноги тоже. На лице — кляп, глухо приглушающий любой звук.
Господи... малыш... Я резко напряглась, дыхание сбилось. Я не за себя боялась. Только за него.
И вдруг в темноте появился силуэт. Высокий, широкоплечий. Он двигался медленно, с какой-то хищной плавностью. Я застыла, вжалась в спинку стула, стараясь не дышать.
Щёлкнул слабый светильник под потолком. Я прищурилась, чтобы хоть немного рассмотреть его лицо. И когда он заговорил, мне не нужно было видеть. Я узнала его сразу.
– Давно не виделись, Лаура.
Холод пробежал по коже. Гарсия. Этот мерзавец. Его голос я бы узнала среди тысячи.
Свет выхватил из темноты его щетину, мерзко довольную ухмылку. Желудок тут же сжался — от страха и отвращения.
– Что тебе нужно? – процедила я сквозь зубы, едва удерживая дрожь.
Он усмехнулся, медленно обойдя меня, словно наслаждался каждой секундой моей беспомощности.
– Ой, ну чего ты так. Лучше расскажи, как вы там с Дэймоном? Ах да... – он притворно хлопнул себя по лбу. – Точно! Вы же уже не вместе. – Его смех разорвал тишину, громкий, отвратительный, до тошноты.
Я отвернулась, чтобы не смотреть на него, но от этого не становилось легче.
– Ладно, – протянул он наконец, его улыбка стала ещё более омерзительной. – Не будем тянуть. Ты же у нас девочка нетерпеливая, да? Парни!
Дверь распахнулась. Вошли трое. Огромные, массивные, раза в три шире Дэймона. Их шаги гулко отдавались в моём сердце.
Я напряглась, вжалась в стул, стараясь хотя бы мысленно заслонить собой ребёнка. Только не его. Всё что угодно, только не его.
И вдруг — резкий удар в живот. Я закричала, но кляп заглушил мой крик. Мир поплыл. Боль была невыносимой, словно мне вырывали душу. Второй удар. Третий. Я зажмурила глаза, слёзы катились по щекам.
Господи, пожалуйста, только бы с малышом всё было в порядке. Я умоляю.
Гарсия смотрел на всё это, и его мерзкий голос прорезал мой стон.
– Знаешь, я решил, что будет скучно трогать Луку. Но вот ты... ты мешала ему. Сейчас он бы уже женился, стал главой своей семьи. А я получил бы за это не маленькую прибыль.
– ЧЕГО ТЫ ХОЧЕШЬ?! – крикнула я, изо всех сил стараясь проглотить боль. – Всё что угодно, только не трогай ребёнка!
Я пыталась сжаться, закрыться, хоть как-то защитить его, но руки были связаны, тело неподвижно.
Гарсия злорадно усмехнулся.
– Я ждал, когда ты сама скажешь это. Мне не нужна твоя смерть, нет. Ты для меня пешка. Мне нужен Дэймон.
Он достал телефон, включил камеру и навёл её прямо на меня.
– Смотри, – обратился он в объектив, – Дэймон, Дэймон... Ты же не послушал меня тогда? Теперь твоя малышка Лу страдает, корчится от боли. Так что советую поторопиться, иначе знаешь сам, какой будет исход.
Он выключил запись и, бросив на меня последний взгляд, приказал:
– Хватит. Она нам нужна живой. Через семь часов он прилетит. Тогда и продолжим.
Они ушли.
А я осталась. Одна. В темноте. Без сил. Связанная.
Я закрыла глаза и едва слышно прошептала:
– Дэймон... пожалуйста... быстрее...
Дэймон
Я уже докуривал сигарету, бродя по парку, когда вдруг телефон завибрировал в кармане. Экран показал незнакомый номер, и сердце застучало бешено, словно предчувствуя что-то ужасное. Я замер на месте. Телефон чуть не выскользнул из рук.
«Моя малышка... Боже, Лу, что с ней?» — вырвалось у меня шёпотом, и руки непроизвольно дрожали. Я нажал «прослушать» на видео, и сразу всё стало ясно: это Гарсия. Его лицо, его спокойный голос, и этот холодный, садистский тон... меня охватила смесь ярости и паники.
Я мгновенно встрепенулся, набирая номер такси. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот разорвет грудную клетку. Через час — рейс в Нью-Йорк. Слава всем богам. Надеюсь, этот ублюдок не успеет сделать ей ещё больно.
С документами и формальностями пришлось возиться совсем мало. Лишь одно фото Дэймона Хартмана, и все двери сразу открылись передо мной, как будто мир сам готовил меня к предстоящей схватке.
Я уже сидел в самолёте, сжимая кулаки так, что ногти врезались в ладони. «Сука!», — думал я. Хоть бы она была в порядке... хотя моё тело тряслось, как никогда раньше. Весь полёт я сидел на иголках, сердце рвало из груди. Я запомню это лицо Гарсии на всю жизнь.
«Боже, почему она не осталась в Лондоне? Почему именно она? Почему она пожертвовала собой ради Луки?» — мысли словно ножи вонзались в сознание, одна хуже другой. Они не отпускали меня ни на минуту, сопровождая каждый миг полёта.
Выйдя из аэропорта, меня уже ждали мои люди. Машина была готова, пистолет — тоже. Я с порога собирался стрелять. Пусть там будет охрана, пусть враг далеко зашёл — мне всё равно. Этот урод уже слишком далеко зашёл, чтобы проявлять осторожность.
Всю дорогу я сжимал кулаки, представляя, что сделаю с ним. Каждая мысль рождала ярость, каждая секунда — нетерпение. Я чувствовал, как кровь бурлит в жилах, а разум напрягался до предела, пытаясь держать себя в руках, пока сердце требовало лишь одного: мести.
Когда мы доехали, перед нами стояло какое-то заброшенное здание. Ну конечно, какое ещё он мог выбрать для пыток моей малышки?
За мной шли двое моих людей, держа пистолеты наготове, а я шёл впереди. Вариантов у нас почти не было, поэтому мы спустились в подвал... и там я увидел жуткую картину.
Два амбала били Лу прямо по животу, и каждый удар казался сильнее предыдущего. А напротив, словно это была просто развлекательная сцена, сидел Гарсия, попивая виски и наблюдая за происходящим так, будто ему совершенно всё равно, что на него направлено дуло пистолета.
Он, конечно же, заметил меня краем глаза. Его взгляд задержался на мне на мгновение, и он медленно встал со своего кресла, излучая спокойную, почти неразрушимую уверенность. Заговорил тихо, но каждое слово ощущалось словно удар:
— Дэймон, мы как раз тебя и ждали... — небольшая пауза, словно он смаковал момент, — но можно было и быстрее. Мне уже надоело ждать. Ты же знаешь, как я нетерпелив.
Сердце колотилось, руки напряглись, но я не дал страху овладеть собой.
— Скажи этим парням отойти, иначе я выстрелю! — процедил я сквозь зубы, направляя на него пистолет.
Он лишь тихо усмехнулся, и эта самоуверенная улыбка будто раздирала мне грудь.
— Серьезно думаешь, что я не готов к этому?
Я готов к смерти как никогда. Я знал, что ты придешь не один. Я уже совершил столько грехов, что стало скучно; не знаю даже, чего бы ещё сделать, поэтому думаю, что пора. Но перед этим...
Ты правда думаешь, что после того, как убьешь меня, она сможет быть с убийцей?
Он усмехнулся, а я сжал курок.
— Ты жалкий, Дэймон. Раз пустил её в Нью-Йорк, я мог бы её убить спокойно, без сожаления. Но мне нужны ваши мучения.
Я сжал курок сильнее, напряжение росло, а сердце колотилось так, что казалось, его слышит весь мир.
— Парни, отойдите! — приказал он, и в этот момент передо мной открылась сцена, которая заставила меня замереть... Лу.
Она была в сознании, но, думаю, полностью подавлена и убита внутри... и... в крови? Нет, это не то, о чём я думаю.
— Да, Дэймон, это именно то, о чём ты думаешь. Надо было шевелиться быстрее — ты не успел. Убил своего же ребёнка, какая жалость. Думаешь, она простит тебе это? Но думаю, сейчас ты можешь выстрелить в меня без сожаления.
— Я готов.
Он даже не сопротивлялся, но весь мой взгляд уже был устремлён на Лу.
Я даже не успел понять, как инстинктивно спустил курок и... выстрел. Ублюдка больше нет. Мои парни последовали моему примеру, и охрана повторила судьбу ублюдка.
Я сжал челюсть и снова перевёл взгляд на мою Лу, которая не смотрела за всем происходящим, но явно слышала. Сейчас её голова была опущена, и я медленным шагом стал идти к ней, после чего присел на корточки и наконец смог разглядеть её: руки связаны, живот... в синяках, и самое ужасное — кровь.
Эта картина будет отображаться у меня в кошмарах. Я не успел... я убийца, я убил своего же ребёнка.
— Малышка... — голос дрогнул, слова едва срывались с губ.