На краю
Дэймон
Лаура не слышала меня, не реагировала ни на мои слова, ни на прикосновения. Её взгляд был пустым, словно в нём погас весь свет, который раньше наполнял меня жизнью. Я сразу же развязал её, даже не заметив, как руки дрожат, и подхватил на руки. Она была такая лёгкая, невесомая, будто кукла без души... и от этого меня сжимало изнутри так, что хотелось завыть.
Мы быстро выбрались наружу, мои люди уже знали, что делать. Дверь машины распахнулась, и я усадил её на заднее сиденье, сам прижав к себе. Она не обняла меня в ответ, не шевельнулась — просто сидела, как будто из неё вытянули все силы.
— Лу... живи, слышишь? — я шептал ей прямо в волосы, крепко держа её холодную руку. — Ты нужна мне, ты не имеешь права уходить, прошу... — но её глаза по-прежнему были прикованы к полу, и это молчание убивало меня сильнее, чем любая пуля.
— Быстрее! — рявкнул я на водителя, и машина сорвалась с места.
Дорога превратилась в мучение. Каждый поворот казался вечностью. Я слышал, как гремит двигатель, как сердце бьётся где-то в горле, но тишина от Лауры была страшнее всего. Она не плакала, не кричала, не стонала от боли — и от этого я боялся ещё больше. Я сжимал её ладонь так сильно, словно этим мог удержать её здесь, с собой.
Когда мы доехали до больницы, врачи словно вырвали её из моих рук. Я бросился за ними, но меня остановили, не пустили за дверь. Я остался один в коридоре — с собственным отчаянием и этим чертовым чувством, что я ничего не могу.
Я прислонился к холодной стене, сжимая кулаки так сильно, что ногти впивались в кожу. Я ловил каждый звук за дверью, каждое движение, каждое слово, но всё сливалось в шум, в отдалённые крики, которые я не понимал.
И вдруг дверь распахнулась — каталку выкатывали дальше, а я заметил Лауру. Бледная, губы чуть синеватые, глаза закрыты. Боже... Она даже не боролась. Моё сердце сорвалось куда-то вниз.
— Что с ней?! — крикнул я, хватая первого попавшегося врача.
Тот бросил на меня быстрый взгляд, будто боролся между долгом и жалостью, и сказал:
— Нам очень жаль... сейчас её везут в операционную.
У меня закружилась голова. Я рванулся вперёд:
— Говори нормально! — сорвалось у меня, почти рычанием.
Врач глубоко вдохнул, положил руку мне на плечо и произнёс спокойнее, но от этого слова лишь сильнее прорезали меня изнутри:
— Приношу соболезнования... плод спасти не удалось. Сильные удары, стресс — это привело к выкидышу. Сейчас её везут на операцию, чтобы удалить оставшиеся ткани. Иначе это угрожает её жизни.
Он ещё что-то говорил, повторял «нам очень жаль», но я уже не слышал. Всё вокруг будто провалилось в гул.
Я отшатнулся, сжал голову руками и ударил кулаком в стену так, что по костяшкам сразу пошла кровь. Хотелось орать, рвать на куски стены, разнести всё вокруг, но я даже не мог издать ни звука. Внутри будто всё выжгли раскалённым железом.
«Я виноват. Я убийца. Я убил своего же ребёнка».
Эта мысль врезалась в меня снова и снова, как нож. Она разрасталась и не давала воздуха. Я видел кровь на её одежде, её безжизненный взгляд, и понимал — она никогда мне этого не простит. Я потерял ребёнка, потерял шанс... и, возможно, потеряю её.
Я сполз вдоль стены на пол, сжав голову руками. Слёзы жгли глаза, но я не позволял им упасть. Я не имел права — я должен был держаться ради неё. Но внутри я уже умер.
Дэймон
Когда врачи наконец провели операцию, мне разрешили зайти в палату.
Моё сердце билось так сильно, будто хотело вырваться наружу. Я медленно открыл дверь и замер. Она лежала под капельницей, бледная, словно вся жизнь вытекла вместе с этой проклятой кровью. Глаза закрыты, дыхание едва уловимое, лицо такое тихое, будто она где-то далеко, не здесь, не со мной.
Я шагнул ближе. В груди разрывалась пустота, из которой рвались тысячи слов, но ни одно не могло выразить то, как сильно я ненавижу себя в этот момент. Я опустился на стул рядом с её кроватью и сжал голову, а потом дрожащими пальцами осторожно взял её ладонь, холодную и такую беззащитную. Поднёс её к губам и закрыл глаза, чтобы хоть на мгновение почувствовать, что она всё ещё моя.
— Лу... малышка... — мой голос сорвался, глухой, хриплый, наполненный болью. — Я никогда себе этого не прощу. Никогда.
И вдруг — её пальцы слабо дёрнулись, она чуть отняла руку. Я поднял глаза и увидел, как её ресницы дрогнули. Она открыла их — медленно, тяжело, как будто это требовало невероятных усилий. И её взгляд... этот взгляд пронзил меня. Не любовь, не тепло. Там была холодная пустота, в которой я утонул в одну секунду.
— Не подходи ко мне... — её голос был шёпотом, но каждая буква звучала, как приговор. — Ты виноват. Если бы ты прибыл быстрее...
Эти слова врезались в меня, будто ножи. Я почувствовал, как внутри всё разрывается, но не мог позволить себе молчать.
— Я знаю, Лу... — сказал я тихо, осипшим голосом. — Я виноват. Но я прилетел сразу, как только получил то видео... Ты же знаешь, расстояние, перелёт... я не мог быть быстрее...
Я умолял её глазами, надеялся, что хоть в одном её взгляде мелькнёт понимание, что она увидит, как я разрушаюсь прямо перед ней. Но нет. Она отвернула голову к стене, словно не могла даже смотреть на меня.
— Уйди. Прошу. Я не хочу тебя видеть.
Эти слова... они добили меня окончательно. Моё сердце не просто разбилось — оно рассыпалось в пыль, разлетелось тысячей острых осколков по всей комнате.
Я задержал на ней последний взгляд — этот образ, её бледность, слёзы на подушке, её отчуждённый взгляд — останется со мной навсегда. Я вышел, но не ушёл. Никогда.
Я опустился прямо на стул у двери. Если она не хочет видеть меня сейчас — пусть так. Но я буду здесь. Буду сидеть, дышать одним с ней воздухом, ждать, даже если она отвергает меня. Я хотя бы буду знать, что она рядом, что она жива.
Лаура
Что я сейчас чувствую? Ничего.
Абсолютную, гулкую пустоту. Не злость, не боль, не шок. Просто пустоту, которая разъедает изнутри, как ржавчина.
Только я начала видеть в этом малыше смысл, только начала мечтать о том, что у меня появится свет, свой кусочек счастья — и всё рухнуло. Как всегда.
Я уже представляла, как буду чувствовать первые шевеления, как он будет пинать мой животик, как я буду гладить его и разговаривать с ним по ночам. Я уже рисовала себе картины прогулок, колыбельных, его смеха. Я дала себе поверить, что, может быть, судьба на этот раз будет милосерднее ко мне. Но нет. Снова нет.
Видимо, счастье — не для меня. Моё предназначение — терять. Всегда.
Я не знаю, как теперь жить. Я знаю одно: когда выйду отсюда, я больше не справлюсь. Я сорвусь окончательно. Мама, если увидит меня в таком состоянии, сдаст в психушку. Или, что вероятнее, Дэймон сделает это раньше, чтобы спасти меня от самой себя.
А я не хочу, чтобы меня спасали. Я хочу тишины.
Сейчас мне хочется пойти на мост, вдохнуть последний раз полной грудью и сделать этот шаг. Да, давно пора. Всё остальное не имеет смысла.
Дэймон
Я не спал.
Да какой сон? Сон для живых, а я — пустая оболочка, которой только снится кошмар наяву. Даже если я закрою глаза, я не увижу снов. Я буду снова и снова возвращаться в этот день.
Я сидел у двери её палаты, опрокинув голову к стене. Несколько чашек крепкого кофе лишь усиливали тревогу, сердце колотилось, будто рвалось наружу. Я не отрывал взгляда от этой двери.
Я слышал только один голос внутри головы: «Ты убийца. Ты убил своего ребёнка». Эти слова били по мне, как молот. Я видел лицо Гарсии, слышал его мерзкий смех, потом голос Лауры, полный боли и ненависти. Всё смешалось, слилось в один гул, который разрывал меня изнутри.
Я сойду с ума. Я уже на грани.
Какой смысл жить, если она не хочет меня видеть? От любви до ненависти один шаг. Я когда-то был её защитой, её якорем, а теперь я — источник её боли.
— Мистер Хартман, — подошёл врач, его голос был тихим, осторожным, будто он боялся меня спугнуть, — давайте мы отведём вас в палату, вам нужно поспать.
Я поднял на него глаза, пустые, выжженные. Губы дрогнули, но голос звучал твёрдо, с хрипотцой от усталости:
— Идите и позаботьтесь о ком-то другом. Может, хоть на этот раз спасёте чью-то жизнь.
Я сорвался. Но я уже не знал, на кого злиться. На Гарсию? На себя? На весь мир? На неё? На Бога? На всех сразу.
Я заметил, как медсёстры и врачи украдкой смотрят на меня. В их взглядах — жалость. Но мне не нужна жалость. Она — как яд. Меня нельзя жалеть. Меня нельзя утешить. Для меня нет спасения.
Мне нужна только она. Моя Лу. Но она не хочет меня видеть. И это убивает сильнее всего.
Дэймон
Под утро я снова стоял в коридоре и говорил с врачом. Казалось, ночь растянулась на целую вечность, и каждый её час был пыткой. Свет тусклых ламп резал глаза, запах больницы впитывался в кожу, и мне хотелось выть, но я держался.
— Она пока под нашим наблюдением, — начал врач, и его голос показался мне слишком спокойным, слишком деловым для того, что я собирался услышать. — Пару дней ей необходимо будет побыть под нашим осмотром, но...
Он сделал паузу. Долгую, мучительную, и я посмотрел на него, почти требуя продолжения, уже не зная, чего ожидать.
— Возможно, она больше не сможет иметь детей.
Эти слова будто врезались в череп и зазвенели там эхом. Я замер, не в силах сразу поверить. Потом, как будто что-то сорвалось внутри, я резко шагнул к стене и ударил кулаком. Силы хватило, чтобы удар отозвался острой болью в костях. Медсестра, проходившая мимо, вздрогнула, едва не выронив поднос.
— Нет... — я прошептал, а потом снова, громче, будто пытался перекричать судьбу. — Нет, нет, нет.
Я виноват. Это я. Я не успел, я не защитил, я снова подвёл её. Теперь её жизнь разрушена, и виной всему я.
Чуть восстановив дыхание, я всё же решился зайти к ней. Словно шел на эшафот.
Я открыл дверь и увидел её. Лаура лежала на кровати, неподвижная, бледная, смотрела в одну точку так, будто там открылся другой мир, и только туда она хотела смотреть. Это зрелище разорвало меня в клочья. Примерно так я выглядел всю ночь, уставившись в стену, когда не мог больше сидеть с закрытыми глазами.
Я стоял в проходе, не зная, как начать.
— Лу... — тихо выдохнул я.
Хотел продолжить, сказать всё, что горело внутри, но её голос оборвал меня. Слабый, почти безжизненный, он всё же пронзил меня до костей.
— Я всё слышала. Ваш разговор. — Она не повернула головы. Даже не посмотрела на меня. — Я ненавижу тебя. Я не желаю тебя больше видеть. Уходи.
Я вздрогнул. Не от слов — я заслужил куда хуже. Я вздрогнул от её голоса. В нём не было ни злости, ни слёз, ни боли. Ничего. Только пустота. Пустота страшнее любой ненависти.
Я стоял так ещё секунду, но потом не выдержал. Вышел из палаты, схватившись за голову, будто мог вырвать оттуда этот крик, этот приговор. Я понял: она никогда меня не простит. Никогда.
И смысла пытаться больше нет. Я, конечно, буду следить за её состоянием, но только издалека. Если она так хочет, если она отталкивает меня — я приму. Потому что я уже уничтожил её жизнь, и приближение ко мне лишь добьёт её.
Лаура
Он больше не заходил. И правильно. Пусть так. Я не хочу видеть его лица, не хочу слышать его голоса. Мне не нужен никто.
Я просто лежала и смотрела в одну точку. Эти белые стены давили на меня, словно сводили с ума. Врачи говорили, что мне нужен сон, что организму нужно восстанавливаться, но как уснуть, когда внутри всё умерло? Когда во мне больше нет ничего?
Каждый день был похож на предыдущий. Всё шло по кругу: смена капельницы, пара вопросов от врача, чей-то дежурный взгляд, очередная тарелка еды, которую я так и не притронулась. Еда оставалась нетронутой, как символ того, что мне больше ничего не нужно. Ни сна. Ни пищи. Ни жизни.
Во мне умерла последняя надежда. Вместе с этим ребёнком умерла я сама.
И самое страшное — я больше никогда не смогу иметь детей. Эта новость добила окончательно. Я винила всех вокруг. Гарсию, Дэймона, врачей, Бога. Но в глубине души я знала — я тоже виновата. Зачем я уехала? Если бы я осталась в Лондоне, этот урод не достал бы меня. Но, наверное, если бы не это, всё равно что-то бы случилось. В моей жизни никогда не бывает хорошего. Как только появляется хотя бы крошечная надежда — она тут же угасает.
Я уже представляла себя молодой мамой. Видела, как буду прижимать к себе малыша, укачивать его по ночам, чувствовать его дыхание у своей груди. Буду улыбаться, когда он делает первые шаги, слышать его первый смех, его первое «мама». А теперь... теперь это всё разбилось в один миг. Разлетелось прахом.
Я закрыла глаза и мечтала, чтобы больше никогда не открывать.
В палату вошёл врач. Он остановился, посмотрел на меня внимательно, оценивающе. Его взгляд был тяжёлым, но в нём не было ни осуждения, ни жалости — только усталость. Мужчина средних лет, со щетиной и лёгкой сединой, стройный, собранный. Он глубоко вздохнул, словно готовился к сложному разговору.
— Лаура, — начал он мягко. — Мы готовы выписать вас сегодня. Но перед этим нам нужно быть уверенными, что с вами всё будет в порядке и вы будете выполнять наши рекомендации.
Я впервые за эти дни повернула голову и посмотрела на него. До этого я видела только краем глаза, а сейчас впервые встретилась с его взглядом.
— Вам нужен будет полный покой, достаточно сна и еды. Но пока вы отказываетесь это делать. Мы хотим удостовериться, что вы понимаете всю серьёзность и готовы бороться.
Я кивнула. Сил говорить не было.
— Я буду делать всё, что вы скажете, — произнесла наконец, и голос прозвучал чужим даже для меня. — За мной есть кому присмотреть.
Хотя... кому я вру? Мама ничего не знает. Она даже не подозревает, что я ждала ребёнка. Я хотела рассказать ей позже, красиво, с радостью. Но не успела. Уже поздно.
Врач кивнул, задав ещё пару уточняющих вопросов о моём самочувствии. Я отвечала коротко, будто говорила не я, а кто-то другой. Потом он поднялся и покинул палату.
Оставалось только ждать его решения. Ждать, когда эти стены наконец перестанут давить на меня, но я знала — свободы всё равно не будет. Ад внутри меня продолжит гореть и за пределами этих белых коридоров.
Лаура
Мне всё же удалось ненадолго прикрыть глаза. Но это не был настоящий сон — скорее тяжёлое забытьё, в котором не было ни сновидений, ни облегчения. Просто темнота, которая ненадолго накрыла меня и тут же отпустила. Стоило только послышаться скрипу двери, и я сразу открыла глаза. Я научилась реагировать на каждый звук, будто моё тело само по себе стояло на грани.
— Хорошие новости, мисс Блейк, — мягко, даже как-то слишком обыденно сказал врач. — Уже всё готово к выписке. Так что можете собираться.
Я кивнула, не произнося ни слова. Слова больше ничего не значили. Они разлетались в воздухе пустыми оболочками.
Врач оставил мне чистую одежду. Когда я коснулась ткани и вдохнула знакомый запах, моё сердце болезненно сжалось. Это была белая футболка Дэймона и его шорты. Слишком узнаваемо. Запах, который всегда ассоциировался у меня с теплом и безопасностью, теперь вонзался в душу как нож. Я не знала, зачем он это передал. Может, других вещей просто не было. Вариантов действительно не было — только это или моя собственная одежда, всё ещё испачканная в крови. Она лежала в пакете, словно напоминание о той ночи, и я знала: её надо будет сжечь. Навсегда избавиться от неё, будто тогда я смогу забыть. Но я не смогу.
Я переоделась медленно, каждое движение отдавалось в теле тяжестью. Одежда сидела свободно, чуть велика, но пахла им. Я прижала ткань к себе, сжала её так, что побелели костяшки пальцев. Этот запах мучил меня. Он разрывал пополам — между ненавистью и отчаянной потребностью почувствовать хоть что-то знакомое.
Переодевшись, я вдруг поняла, что у меня больше нет ничего. Ни своих вещей, ни привычных мелочей. Словно вместе с ребёнком у меня отобрали всю жизнь. Я вышла в коридор, и белые стены больницы будто издевались надо мной, провожая в пустоту.
Спустя столько дней я впервые вдохнула свежий воздух. Казалось бы, этого момента я должна была ждать — свободы, выхода из этих холодных стен. Но вдох получился тяжёлым. Воздух казался чужим, горьким. Он не приносил облегчения. Внутри меня зияла дыра, и я знала: ничто уже никогда её не заполнит.
Я села в заранее вызванное такси. За окном проносились улицы, люди, дома, машины. Всё продолжало жить, как ни в чём не бывало. Мир не остановился вместе со мной. А я чувствовала себя призраком в этом мире, лишним существом, которому здесь больше нет места.
Когда я вышла из такси и шагнула к дому, то почувствовала: теперь я действительно одна. Совсем одна. У меня больше никого не осталось. Ни будущего, ни надежды. Я точно сойду с ума.
Дверь открылась, и на пороге появилась мама. Встревоженная, сонная, с растрёпанными волосами. Видимо, только что проснулась. Её глаза метались по мне, и я видела в них страх, непонимание, желание задать тысячу вопросов. Но я опередила её.
— Всё нормально, — сухо произнесла я и прошла мимо.
Она осталась стоять в коридоре, ошеломлённая. Но я не остановилась, не объяснила. Просто поднялась к себе.
Нормально? Что я несу? Нормально уже никогда не будет. Это слово больше не имеет ко мне никакого отношения.
Дэймон
Я не ходил к ней. Я знал, что она не хочет меня видеть. И от этого сердце разрывалось, но я понимал: каждый раз, когда я появляюсь рядом, ей становится хуже. Поэтому я держался на расстоянии. Мы оба мучились. И, возможно, это было единственное, что я мог ей сейчас дать — не появляться перед глазами.
Но каждый день я звонил врачам. Спрашивал, как она. Что она делает. Как выглядит. Они говорили, что она отказывается есть и почти не спит. Я прекрасно понимал, что это значит. Когда ты находишься в таком состоянии, когда мир рухнул, тебе не хочется ничего. Ни еды. Ни сна. Ни дыхания.
Я видел её глаза. Эти пустые глаза, в которых не было даже боли. И это было самое страшное. Она не кричала, не плакала, не обвиняла — она просто исчезла. Внутри неё не осталось ничего. Она осталась одна. Совсем одна. У неё больше нет никакой надежды.
У меня хотя бы были Лука и Тео. Но я не видел их с тех пор, как прилетел в Нью-Йорк. Я разговаривал с Тео по телефону. Он сразу предложил вылететь, но я отговорил его. Сказал, что будет лучше, если они останутся там, в Лондоне. Там они в безопасности. Я не знал, какие ещё удары готовит судьба, и не мог позволить, чтобы они оказались втянуты.
Сегодня я узнал, что Лауру выписали. Моё сердце сжалось: теперь рядом не будет врачей, и я понял, что следить за её состоянием станет ещё тяжелее. Но я не мог сидеть сложа руки. Поэтому я решил поехать к ней домой.
Я никогда не был в её доме. Мы всегда ночевали у меня — в моём втором доме или же в семейном доме. А её место оставалось для меня чем-то недосягаемым. Личным. Но сегодня я поехал туда, не ради себя, а ради того, чтобы убедиться, что с ней всё хоть немного в порядке.
Дверь открыла её мать. На её лице сначала отразилось удивление, почти шок, а потом оно сменилось суровой маской.
— Я пришёл лишь спросить, как Лу, — спокойно сказал я.
Она посмотрела на меня оценивающе, холодно.
— Не твоё дело. Зачем ты пришёл?
Я едва заметно усмехнулся. С её мамой я не был знаком лично, но одного взгляда хватило, чтобы понять — они с Лаурой похожи. Характером, внутренней силой. Теперь я знал, в кого она такая.
— Вы же сами не знаете, что с ней происходило все эти дни, — тихо сказал я, стараясь сдержать голос. — В отличие от меня. Поэтому прошу вас, скажите мне. Это очень важно.
Она вздохнула. Словно не хотела говорить, но понимала, что скрывать бессмысленно.
— Она выглядит уставшей. И... пустой.
Эти слова я уже слышал. Но от этого они не стали менее болезненными.
— Пожалуйста, проследите за ней, — попросил я, и мой голос прозвучал почти умоляюще. — Чтобы она хоть немного ела, чтобы спала. Чтобы не истощала себя окончательно.
Женщина медленно кивнула.
Я достал визитку и протянул ей.
— Каждый день. Докладывайте мне обо всём. О её состоянии. О каждой мелочи.
Она молча взяла её. Я протянул букет алых роз — её любимых. Те самые цветы, которые всегда вызывали у неё улыбку.
— И передайте ей это. Пожалуйста.
Прежде чем женщина успела ответить, я развернулся и пошёл к своей машине. Но, уже сев за руль, не сразу уехал. Я задержался, поднял взгляд на её окна. Мне нужно было хоть мельком увидеть её силуэт, доказать себе, что она жива, что она рядом.
Но было бесполезно. Шторы были плотно задвинуты. Она закрылась от всего мира. И от меня.
Лаура
Я снова лежала на своей кровати, откинувшись на подушки и уставившись в одну точку потолка. Комната казалась чужой, даже стены будто смотрели на меня с укором. Всё внутри гудело от тишины и пустоты. Я чувствовала, как каждая минута тянется словно час, а дыхание отдаётся тяжёлым грузом в груди.
Вдруг дверь приоткрылась, и мама снова заглянула в комнату. Я почти не поворачивала головы, но почувствовала её взгляд — настороженный, тревожный. Она тихо спросила о моём самочувствии. На секунду мне захотелось сказать правду — что я умираю изнутри, что я больше не могу, что каждая секунда для меня пытка. Но вместо этого я едва слышно ответила:
— Я очень устала. Я хочу спать.
Голос мой прозвучал чужим, будто не моим.
Мама подошла ближе и неожиданно протянула мне огромный букет алых роз. Я замерла. Алые розы. Те самые, которые я так любила. Сердце сжалось, дыхание перехватило. Неужели?..
— От кого они? — выдохнула я, с надеждой, которая тут же испугала меня саму.
Мама лишь махнула рукой, словно это не имело значения:
— Не знаю, просто оставили под дверью. Видимо, у тебя появился тайный поклонник, — произнесла она с лёгкой улыбкой, пытаясь разрядить атмосферу.
И, не дожидаясь моей реакции, вышла, оставив меня одну.
Я осталась сидеть с букетом в руках. Цветы пахли свежестью, насыщенно, пронзительно. Я обняла их, прижимая к груди, словно это могло заполнить зияющую пустоту внутри. Жалко было выкидывать. Но если это он? Если он всё-таки был здесь?
Я долго колебалась, но решила оставить их. Кто бы ни подарил, этот букет был невероятно красивым. Таким, как я любила всегда — алые, насыщенные, с бархатистыми лепестками. Я провела рукой по одному из бутонов, чувствуя мягкость лепестков, и поставила цветы в вазу. Вода в прозрачном стекле отразила моё бледное лицо, и я едва узнала себя.
Ночь тянулась бесконечно. Я не могла уснуть. Я даже не пыталась. Сон всё равно не пришёл бы. Мне стало ясно, что пора. Я вспомнила своё обещание самой себе: не мучить себя бесконечно. Довольно. Мне надоели эти страдания, эта пустота, эта бесконечная боль.
Я вышла из комнаты. Я даже не накинула куртку, хотя на улице было холодно, колючий ветер пробирал до костей. Но мне было всё равно. Я шла прямо в футболке, и каждая порция ледяного воздуха будто обжигала кожу.
Ноги сами вели меня. Я не думала, не планировала. Просто шла, пока не оказалась там, где всегда скрывался мой кошмар.
Это был тот самый мост.
Тот самый мост, на котором я стояла два года назад. Тогда всё могло закончиться. Все мучения, вся боль. Тогда я решила остаться — словно дала себе и жизни ещё один шанс. Но, видимо, жизнь решила лишь посмеяться надо мной и испытать на прочность. Я выстояла тогда, но теперь всё. Теперь точно пора.
Я подошла к перилам и остановилась. Несколько секунд я стояла, перебирая в голове всё, что было. Я вспомнила каждый миг. Самые светлые воспоминания — его улыбку, его прикосновения, то, как я впервые почувствовала, что могу быть любимой. А потом самые страшные моменты — удары, кровь, боль, потерю. Всё перемешалось в голове.
И вот я уже перелезла через перила. Холодный металл под руками, пустота под ногами. Ещё один шаг — и всё закончится. Наконец-то.
Дэймон
После того как я вернулся домой, я не находил себе места. Квартира казалась клеткой, в которой стены давили всё сильнее и сильнее. В голове звучали голоса. Эти мучительные шёпоты, которые я не мог заглушить:
«Ты убийца».
«Ты убил своего же ребёнка».
Они повторялись снова и снова, пока я не выдержал. Я закричал так, что голос сорвался. В ярости я начал всё вокруг разбивать: вазы, книги, стекло. Шум падал глухо, но не приносил облегчения. Боль только росла.
Я понял, что сойду с ума, если останусь в этих четырёх стенах. Поэтому вышел. Я не выбирал направление — ноги сами повели меня туда, куда я давно боялся идти.
На мост.
На то самое место, где два года назад могла оборваться моя жизнь. Тогда всё было на грани. Тогда смерть казалась выходом. И теперь я хотел вернуться туда, не чтобы прыгнуть, а чтобы взглянуть в лицо своему прошлому. Чтобы понять, почему я до сих пор жив.
Я шёл, глядя в пол, считая шаги. И вдруг почувствовал — дошёл. Поднял взгляд. И сердце ушло в пятки.
Силуэт. Женская фигура за перилами.
Я прищурился. Вгляделся. И кровь застыла в жилах.
Нет. Только не она.
— Чёрт! — выдохнул я и рванулся вперёд.
Я бежал, не чувствуя ног, и в следующую секунду уже схватил её за талию. Я силой стащил её обратно через перила, прижимая к себе так, будто от этого зависела её жизнь.
— Отпусти! — закричала она, бьющая меня кулаками по груди, почти в истерике. — Отпусти меня! Всё должно было закончиться тогда! Тут! Два года назад!
Её слова рвали меня на части. Я задыхался от боли, но крепче прижимал её к себе. Моё сердце колотилось так сильно, что казалось, оно вот-вот вырвется наружу.
Я гладил её по голове, по спутанным волосам, не зная, как остановить её крик.
— Тише... тише... я тут, — только и смог вымолвить я, и голос мой дрогнул.
Через несколько секунд я почувствовал, как моя футболка начала намокать. Она вцепилась в неё, и её рыдания пронзали меня до костей. Она выжимала всё, что оставалось внутри. Выжимала из себя пустоту.
И вдруг она закричала. Так громко, так пронзительно, что этот крик будто разорвал ночное небо.
Я держал её, и вместе с ней ломался сам.