Я рядом
Дэймон
Мы всё также стояли, и казалось, будто это длится вечность. Она продолжала плакать мне в грудь, сжимая мою футболку так, будто могла удержаться за неё, как за спасательный круг. Я чувствовал, как ногти впиваются в ткань, и понимал — ей нужно выплеснуть всё, что копилось внутри. Пусть даже ценой того, что мне будет больно слышать каждый её всхлип, ощущать каждое дрожание её тела. Я не собирался останавливать её — пусть выжигает остатки боли, пусть выплачет до последней капли, может, так станет хоть немного легче.
Но постепенно её рыдания стихли, превратились в беззвучные судорожные вдохи, а потом в тишину. Я опустил взгляд и увидел, как она вся мелко дрожит. Ну конечно. Как можно было выбежать на улицу в одной футболке, когда ночью так холодно? Её губы посинели, руки ледяные. Я отстранился ровно настолько, чтобы снять свою кожаную куртку, и молча накинул её на её хрупкие плечи. Она даже не подняла глаз, только чуть сильнее сжалась в этой куртке, будто пытаясь спрятаться в ней целиком.
Я не дал ей времени на возражения. Просто подхватил её на руки. Она не сопротивлялась. Наверное, сил уже не осталось ни на что — ни на крик, ни на слова. Даже на ненависть. Она просто безвольно уткнулась мне в шею, и я почувствовал, как горячее дыхание обжигает кожу. Таксист недоуменно посмотрел на нас, когда я открыл дверь, но я лишь коротко бросил адрес своего дома.
В дороге она положила голову мне на плечо. Бессильно, но в этом движении было что-то большее — как будто она сама того не желая признала: рядом со мной хоть немного безопаснее, чем в пустоте, которая её окружала. Я провёл рукой по её длинным спутанным волосам, и сам едва слышно прошептал:
— Я рядом.
Понимал, что от этих слов ей, скорее всего, не станет легче. Но я говорил их больше для себя. Чтобы не забыть — я обязан быть рядом, даже если она меня ненавидит.
Когда мы добрались до моего дома, она выбралась из машины сама. Сделала шаг назад и подняла глаза на фасад, на эти стены, за которыми она когда-то бывала. Я сразу прочитал вопрос в её взгляде, не дожидаясь, когда она его озвучит.
— Ты будешь жить здесь, — произнёс я спокойно, но твёрдо. — Я не оставлю тебя одну.
Она удивлённо хмыкнула и бросила мне взгляд, полный презрения.
— Ты последний человек, с которым я хочу находиться.
Я усмехнулся, иронично, почти с горечью. Даже сейчас у неё хватило сил уколоть меня словами. Даже после всего, что случилось, она остаётся собой — моей упрямой Лу.
Дом встретил её тишиной и мягким светом ламп. Она ходила по гостиной, оглядывалась, словно пыталась вспомнить, когда в последний раз была здесь. Кажется, это было ещё до Рождества. Я смотрел на неё пару минут, молчал, не хотел рушить её погружение в воспоминания. Но потом сказал:
— Тебе нужно поесть.
Она резко повернулась ко мне, нахмурилась:
— Я не хочу.
Я сделал шаг к ней, потом ещё один. Сокращал расстояние, но всё равно оставлял границу. Чтобы не спугнуть. Чтобы не вызвать новую бурю.
— Это не просьба, Лаура. Это факт. Когда ты последний раз ела?
Ответа не последовало. Она отвела взгляд. И я понял, что сама не помнит.
— Вот именно, — твёрдо сказал я. — Поэтому спорить бессмысленно.
Она больше ничего не сказала, только опустилась на диван в гостиной, спрятавшись в моей куртке, пока я пошёл на кухню. Решил приготовить её любимую пасту — единственное, что, возможно, хоть чуть-чуть вернёт ей вкус к жизни. Маловероятно, но я обязан попробовать.
Я включил плиту, поставил воду, занялся соусом. Спиной ощущал, как её взгляд впивается в меня. Чувствовал, что она следит за каждым моим движением. Но это не было напряжением. Скорее наоборот — тихое присутствие, напоминание, что она всё ещё здесь.
Когда вода закипела, я отвлёкся на соус и не заметил, как из кастрюли побежала пена.
— Чёрт... — выругался я, торопливо бросившись к плите.
И тут... я услышал звук, которого не ждал. Её смешок. Тихий, но настоящий.
Она усмехнулась. Она, Лаура, которая последние дни была пустой тенью самой себя, позволила себе хоть на секунду улыбнуться моей неуклюжести.
Я замер, не подавая виду, но уголки губ сами дрогнули в улыбке. Слава богу, она этого не заметила.
Она подошла ко мне сзади, тихо, и вдруг сказала:
— Дай сюда. Я сама сделаю. А то мало ли... ещё дом подожжёшь.
Я усмехнулся и отступил, уступая ей место у плиты.
Готовка действительно никогда не была моим сильным сторонам. Я умел, конечно, но стоило мне отвлечься — и всё, конец. Подгорает, выкипает, дымится. А Лу... у неё всё получалось. Я мог есть её стряпню каждый день. Наверное, даже всю жизнь. Жаль, что этого уже никогда не будет.
До неё я жил иначе. Рестораны, бары, доставка на скорую руку. У меня никогда не было времени на такие вещи. Еда была чем-то второстепенным. Но когда появилась она... даже обычная паста становилась особенной.
И сейчас, глядя, как она молча помешивает макароны в кастрюле, в моей куртке, с растрёпанными волосами, в моей футболке — я понимал: вот она, моя жизнь. Моё всё. И при этом та, кто считает меня убийцей их ребёнка.
Ирония, достойная самого жестокого приговора.
Дэймон
Мы словно поменялись ролями. Ещё минуту назад я возился у плиты, а теперь стоял и просто наблюдал за ней. Лаура, аккуратно, не торопясь, словно боялась сделать что-то лишнее, накладывала себе еду в тарелку. Её движения были неторопливыми, будто она выполняла ритуал, в котором не было вкуса, только необходимость. И всё же... это выглядело почти нормально.
Она уже собиралась сесть, но вдруг бросила на меня взгляд из-под длинных ресниц. В её глазах мелькнуло что-то упрямое, знакомое — то самое, что всегда сводило меня с ума.
— Будешь? — спросила она сухо, без эмоций.
Я махнул головой.
— Не хочу.
Она тут же фыркнула и скрестила руки на груди.
— Это был не вопрос, — отчеканила она моими же словами, словно удар ножом в сердце. — Раз уж заставляешь меня есть, то и сам будешь давиться рядом со мной.
Я усмехнулся. Даже сейчас, даже после всего, у неё хватает сил на сарказм. Эта её дерзкая искорка пробивалась сквозь всю боль, и я вдруг поймал себя на мысли, что именно за это я её когда-то полюбил. Она не ломалась окончательно, даже когда жизнь пыталась сломать её в хлам.
Она поставила передо мной тарелку, и я не стал спорить. Мы ели молча. В воздухе висело напряжение, густое, вязкое, но в этой тишине всё равно было что-то правильное. Я чувствовал: если уж она согласилась сесть за стол и разделить со мной еду — значит, хоть на шаг, но мы вышли из мрака.
Я смотрел на неё исподтишка, как она подносит вилку к губам, как машинально жует, и впервые за эти дни позволил себе короткий вдох облегчения. Не потому что всё стало хорошо — нет, мы всё ещё стояли на краю. Но потому что я сумел, пусть ненадолго, вернуть её в жизнь.
Неожиданно Лаура подняла голову. Её глаза встретились с моими, и в них больше не было злости — только усталость и холодная решимость.
— Я не буду жить у тебя вечно, — сказала она ровным голосом, но каждое слово будто билось об мои стены. — Ты и так мозолишь мне глаза.
Я откинулся на спинку стула, поставил вилку и встретил её взгляд.
— Да, — произнёс я спокойно. — Но ты останешься здесь столько, сколько потребуется. Пока я не буду уверен, что с твоей психикой всё в порядке. Пока ты сама не докажешь, что больше не пойдёшь на тот мост.
Её губы дрогнули, и она фыркнула, не удостоив меня ответом. Встала из-за стола, отодвинула стул и направилась в комнату, даже не обернувшись.
Я только выдохнул. Лёгкое, но уверенное облегчение разлилось внутри. Пусть она злилась, пусть не доверяла мне, пусть даже ненавидела — но она под моим присмотром. А значит, у неё хотя бы не будет возможности натворить глупостей.
Телефон в кармане завибрировал. Я достал его, и на экране высветилось имя Тео. Я подключился, и вместо него на экране появился Лука.
— Привет, малыш, — сказал я мягче, чем ожидал от самого себя.
Лука чуть улыбнулся, но по лицу было видно — он всё ещё переживает. С тех пор, как ему сказали, что Лаура больше не вернётся, он словно стал другим — притихшим, погасшим. Мы перекинулись несколькими фразами, я пытался его приободрить, но понимал, что слов мало.
Вдруг за моей спиной послышался тихий скрип двери. Я обернулся и увидел её. Лаура стояла в проёме, в моей футболке, чуть бледная, но всё же с какой-то новой тенью в лице.
— Можно поговорить с ним? — тихо спросила она, и в этот момент я не смог сдержать улыбку.
Господи. Вот так просто. Всего одна просьба, но для неё это огромный шаг. Она протянула руку, и я без колебаний отдал ей телефон. Если уж я не мог подарить ей покой, то хотя бы подарю встречу — пусть и через экран.
И стоило ей заговорить, как из динамика раздался радостный крик:
— Луу!
Лука закричал так, что у меня сердце кольнуло. Лаура впервые за долгие дни улыбнулась. Настоящей улыбкой, не вымученной, не горькой. Её глаза дрогнули, и я понял: это именно то, чего не хватало им обоим.
Я смотрел на неё и чувствовал, как в груди становится теплее. Она жила этим мальчиком, она всегда умела светиться рядом с ним. И сейчас, впервые за долгое время, я увидел проблеск её прежней себя.
Не мешая, я поднялся и тихо вышел из комнаты, оставив их вдвоём. Пусть хотя бы этот момент будет только их.
Лаура
Я собиралась спуститься на кухню — просто попить воды, смочить пересохшее горло, а может выйти на балкон, достать сигарету и затянуться, хотя врач настойчиво сказал: «Хватит с этим, пора заканчивать». Но разве так просто закончить с тем, что хоть немного притупляет боль?
Тихо проходя по коридору мимо комнаты Дэймона, я услышала его голос. Он говорил с кем-то по телефону, и вначале я хотела пройти мимо, не обращая внимания, но какая-то странная нотка в его интонации заставила меня замереть. Любопытство пересилило — я остановилась и прислушалась.
И тогда... в тишине раздался знакомый детский голосок. Такой родной, такой тёплый, такой... мой. Лука.
Сердце болезненно сжалось, будто кто-то схватил его рукой и сжал до хруста. В груди поднялась волна вины. Я предала его. Он привык ко мне, привязался, смотрел на меня как на кого-то особенного... а я просто исчезла. Ушла, не объяснив, не попрощавшись. Оставила его с пустотой.
Удержаться я уже не могла. Я тихо постучала и вошла, робко, словно боясь услышать отказ.
— Можно... поговорить с ним? — голос предательски дрогнул.
Дэймон посмотрел на меня, и я впервые за долгое время увидела, как его губы тронула лёгкая улыбка. Он молча протянул мне телефон и вышел из комнаты, оставляя нас наедине.
И тогда экран ожил. Лицо Луки засветилось, и в тот же миг его глаза загорелись.
— Луу! — радостно закричал он, и у меня защипало глаза.
Он улыбался так искренне, так широко, что моё сердце разрывалось от нежности и боли одновременно. Он говорил без умолку, рассказывал какую-то ерунду, показывал свои игрушки, будто мы только вчера виделись. Для него я всё ещё была рядом, всё ещё была «его Лу».
Но потом он замер, и его голос стал тише, серьёзнее, почти печальнее:
— Я скучаю... Когда мы увидимся? Я хочу поиграть в прятки.
Мир рухнул в одну секунду. Его слова впились прямо в душу. Этот ребёнок снова зажёг надежду, а я не знала, чем её подпитать. Что я могла ему сказать? Что я слишком сломана, чтобы быть с ним? Что не знаю, когда соберу себя в кучу?
Я сглотнула ком в горле, сжала телефон в руках и всё же выдавила:
— Я не знаю, малыш... — голос дрожал, но я старалась улыбаться. — Но я постараюсь навестить тебя. И когда это случится, мы будем играть в прятки каждый день, обещаю.
Он немного поник, взгляд его потускнел, и сердце моё в этот момент треснуло окончательно. Но спустя секунду он снова улыбнулся — своей обезоруживающей, светлой детской улыбкой. И тихо кивнул, словно принял мои слова как правду.
Мы попрощались, и я осторожно протянула телефон Дэймону.
Спустившись на кухню, я застала его сидящим за столом. Он держал в руках кружку с кофе. Я даже на миг удивилась: кофе? Он же всегда жил на виски и сигаретах, разве нет? Уголки моих губ сами дрогнули, и я позволила себе тихую усмешку.
— Держи, — коротко сказала я, протягивая ему телефон.
Он взял его, и я уже собиралась отвернуться, чтобы набрать воды в стакан, когда вдруг услышала его голос.
— Как ты? — спросил он. И спустя паузу добавил мягче: — Тебе лучше поспать.
Я сжала пальцы на стакане. Сказать правду? Сказать, что всё внутри до сих пор разрывается, что боль никуда не уходит, что каждую ночь я снова проживаю тот день, снова слышу крики, чувствую кровь, снова теряю ребёнка? Что каждое утро я просыпаюсь и думаю, почему я ещё здесь?
Я не смогла. Я слишком устала, чтобы вываливать всё это наружу.
— Я устала, — только и ответила я, стараясь держать голос ровным. — Пойду спать.
Он кивнул, не настаивая, и я быстро развернулась, уходя прочь.
Внутри меня металось слишком много. Я не хотела его видеть — слишком много боли, слишком много воспоминаний, слишком много «если бы». И всё же именно он вытаскивал меня из бездны. Пусть сам по горло в крови, пусть он тоже разрушен, пусть он не знал о нашем ребёнке... но рядом с ним на пару минут становилось тише.
Я уже не знала, кого винить. Себя? Его? Судьбу? Если бы я не уехала в Лондон, может быть, ничего этого не было бы. Может быть, ребёнок был бы жив. Может быть, мы были бы счастливы.
Мир в моей голове смешался в кашу. Мысли бились одна о другую, и я чувствовала, как начинаю тонуть. Я решила просто лечь. Уснуть. Выключиться.
Я думала, что снова буду ворочаться часами. Последние недели я почти не спала. Но на этот раз сон накрыл меня неожиданно быстро, будто кто-то погрузил меня в чёрную воду.
Я впервые почувствовала облегчение... но оно длилось недолго.
Вдруг я вскрикнула, вырвавшись из кошмара.
— Нет! — крик сорвался с губ так отчаянно, что сама себя испугалась.
Дэймон
Я уже собирался пройти мимо её комнаты, направляясь к себе, когда вдруг тишину прорезал пронзительный женский крик. Моё сердце ухнуло вниз, а тело само рвануло к двери. Я резко распахнул её, и передо мной предстала Лу — сидящая на кровати, бледная как мрамор, в холодном поту, с широко раскрытыми глазами, полными ужаса. Она тяжело дышала, будто только что вынырнула из ледяной воды.
— Что случилось? — я почти сорвался на крик, подбегая к ней и садясь рядом.
Она смотрела куда-то сквозь меня, взгляд был пустым, стеклянным. Казалось, что она всё ещё находится там, в кошмаре. Лишь спустя пару секунд её губы дрогнули, и хриплый голос едва прорезал тишину:
— Я видела... — она сглотнула, будто слова застревали в горле. — Видела, как маленький мальчик бегал по площадке. Он смеялся... а потом выстрел... — её голос сорвался. — Невинного ребёнка... убили.
Слёзы одна за другой скатывались по её щекам. Она вся дрожала, и мне показалось, что если я не обниму её прямо сейчас — она просто рассыплется на куски. Я притянул её к себе, прижимая к груди так крепко, словно хотел спрятать её от всего этого мира. Её плечи вздрагивали от беззвучных рыданий, дыхание сбивалось, и я понял, что ещё немного — и начнётся паническая атака.
— Тише, — шептал я, гладя её по голове, по спутанным волосам, ощущая, как они липнут от пота. — Это был всего лишь сон. Кошмар, Лу. Он не настоящий. Всё это только в твоей голове.
Она прижалась ко мне сильнее, словно пыталась утонуть в моих словах, найти в них хоть какую-то опору. Постепенно её дыхание начало выравниваться, рыдания стихли. Я чувствовал, как она всё ещё дрожит, но уже не так сильно.
Я осторожно уложил её обратно на подушки, стараясь говорить как можно спокойнее:
— Всё прошло. Это был просто кошмар. Я рядом.
Я хотел уже встать, оставить её отдыхать, но вдруг почувствовал, как её рука — дрожащая, слабая — коснулась моей. Она смотрела на меня снизу вверх, и в её взгляде было столько мольбы, что сердце разорвалось пополам.
— Пожалуйста... — прошептала она. — Останься со мной. Только на эту ночь.
Я замер. Всего несколько слов — и они сломали во мне все барьеры. Я не мог, не имел права отказаться. Сняв ботинки, я лёг рядом, стараясь держать дистанцию. Но Лу сама чуть пододвинулась ко мне, зарылась носом в мою грудь, словно ища там спасение. Её дыхание стало ровнее, спокойнее.
Я обнял её осторожно, почти боясь спугнуть, и пальцами коснулся её волос. Я вдохнул запах, до боли знакомый и родной, тот самый, который преследовал меня всё это время в доме даже после её ухода. Я ночами обнимал плед, пропитанный её ароматом, только чтобы почувствовать иллюзию, что она рядом. И теперь... она действительно была здесь.
Впервые за долгое время я почувствовал, что могу выдохнуть. Она уснула почти сразу, её лицо разгладилось, и, к счастью, больше никаких кошмаров её не тревожило. А я всё лежал, вслушивался в её ровное дыхание, боялся пошевелиться, чтобы не разрушить это хрупкое мгновение. Но сон всё же победил и меня. Рядом с ней я всегда забывал обо всём. Рядом с ней даже мой хаос на время стихал.
Когда я открыл глаза, солнце уже пробивалось сквозь шторы. Первое движение — рукой проверить, рядом ли она. Пусто. Холодное место на простыне будто высмеивало меня. Снова тревога. Снова страх. Я вскочил, чувствуя, как сердце колотится о рёбра, и быстро спустился вниз.
На кухне я остановился. Лу сидела за столом, в руках кружка с кофе, из которой поднимался лёгкий пар. Она была спокойной, задумчивой, смотрела в одну точку, будто в своих мыслях находилась где-то далеко. Я выдохнул с облегчением.
Зевнув, я подошёл к кофемашине и включил её, но, обернувшись, не удержался:
— Тебе нужно поесть. Кофе не завтрак. — Я сделал голос твёрдым. — И это снова не вопрос, а утверждение.
Она сразу же скривилась, фыркнула и вскинула на меня взгляд, полный упрямства.
— Я сама решу, что мне нужно.
Я закатил глаза, но внутри всё равно сжался от того, насколько жива её реакция. Вот она — моя Лу. Всё та же. С огнём, с характером. Именно такую я когда-то полюбил. И именно за это же упрямство я иногда готов был её придушить.
— Поешь хоть немного, — попросил я чуть мягче.
Но она лишь закатила глаза, резко отодвинула кружку и вышла из кухни, оставив меня одного.
Я сжал пальцы на чашке с кофе. Внутри всё кипело.
Ну что мне с ней делать? Как удержать её, не сломав окончательно? Как спасти её, если она сама не даёт мне возможности это сделать?..
Лаура
Меня просто жутко раздражало, как он уже ведет себя словно мой отец — всё «сделай это», «сделай то», всё под контролем, словно я не способна сама решать, что мне нужно. Но я знаю, что знаю, и сама разберусь, сама выберу, когда и как действовать. Злость закипала во мне, словно буря, но в то же время... с другой стороны, я не могу отрицать, что он помог мне уснуть после кошмара. Я быстро провалилась в сон, едва заметив это, и, что удивительно, больше кошмары не мучили меня этой ночью.
Когда я проснулась, меня даже охватило чувство облегчения, словно тяжкий груз, который я тащила на себе слишком долго, наконец сдвинулся с плеч. Он лежал рядом, тихо дыша, и я, едва веря своим глазам, рассматривала каждый сантиметр его лица, знакомый до боли, до дрожи — те линии, которые я ежедневно зацеловывала, словно собирала пазл, кусочек за кусочком.
Воспоминания, как непрошенные гости, снова пронеслись бурей в моей голове. Я решила встать и сделать себе кофе, пытаясь вернуть хоть немного привычного ритма дня. Но, конечно же, спустя пару минут он уже успел испортить мне настроение. И, кажется, умышленно.
Я теребила пальцы, не зная, куда деть энергию, не зная, что с собой делать. Мысли заполонили голову: может, сходить к психологу? Нет, это не поможет. В моей ситуации, подумала я, лучше сразу психиатрическая клиника, потому что тут не о терапевте речь, а о полном катастрофическом хаосе внутри.
Я приняла горячий душ, позволяя воде смывать с себя всю грязь, все воспоминания, все кусочки боли, пытаясь стереть хотя бы на время эту тяжесть. Но я знала — стереть память невозможно. Сижу на кровати, долго размышляю, борюсь с решением, колеблюсь, хотя врач запрещает, хотя разум кричит, что это неправильно. Но что мне уже терять? Я теребила пальцы, ощущая, как желание, как жгучее и отчаянное чувство, сжимает сердце, и всё же медленно, робко, спустилась вниз, чтобы выйти на балкон.
Сначала я просто наслаждалась свежим, чуть холодным воздухом, позволяя ему обволакивать меня, очищать. Но через пару минут я достала сигарету и зажигалку — те, что давно лежали забытые, словно маленький символ свободы, маленький способ выдохнуть. Я уже поднесла пламя к губам, почувствовав, как дым наполняет лёгкие, как он обволакивает всё внутри, когда вдруг кто-то дернул её из моих рук и выбросил.
Я обернулась. Злость внутри меня вспыхнула ярче, чем когда-либо. Что он себе позволяет? Сон, еда — ладно, но это? Какое ему дело?
— Ты больной? — выпалила я, сжимая кулаки.
— Да, тобой. Заканчивай уже с этой хернёй, — ответил он спокойно, но с той холодной решимостью, которая вызывала во мне ещё большую ярость.
Я готова была вцепиться в него, вцепиться зубами и руками, готова была буквально разорвать. Какое ему право? Кто он мне вообще?
— Ты мне никто! — выплеснула я, не сдерживая эмоций. — Любовь прошла, я тебя ненавижу, Дэймон! Во всём виноват только ты! — Я тыкала в него пальцем, выплескивая наружу всю злость, все копившиеся месяцы обиды и боли.
Но он... просто развернулся и ушёл. Оставив меня одну.
Внутри что-то кольнуло. Остатки разума начали нашёптывать, что я только что сказала. Он мне никто? Кому я пытаюсь врать? Себе? Я почувствовала странное сожаление, будто что-то сломалось внутри меня. Мне стало жаль его — потому что он заботится, а я только что вылила на него весь свой яд, всю свою боль, как дура. Ему сейчас не легче, но, несмотря ни на что, он думает обо мне в первую очередь.
И я вдруг поняла: сколько бы ни бушевала злость, сколько бы ни было ярости, в глубине души я всё ещё чувствую его заботу, и это чувство невозможно игнорировать.