Тонкая грань

Лаура

Мы выбежали из дома, даже не думая о том, что оставляем за спиной. Всё, что имело значение — это Лука, маленькое тело которого я держала на руках. Я чувствовала, как его вес будто увеличился вдвое, и это пугало сильнее всего. Он не двигался, не открывал глаза, только кровь медленно стекала по моим пальцам, окрашивая их в багровый цвет. Я прижимала ладонь к ране, но она не останавливалась.

Мы сели в машину, и в тот момент, как захлопнулась дверь, Дэймон уже нажал на газ так резко, что меня едва не бросило назад. Он гнал так, будто впереди была не дорога, а единственный шанс вырвать брата из рук смерти. Каждая секунда казалась вечностью, и с каждой новой я всё больше боялась, что уже поздно.

Я сидела, крепко прижимая Луку к себе, и чувствовала, как по щекам катятся слёзы. Но я даже не замечала их. Я шептала его имя, словно молитву: «Лука, держись... пожалуйста, только держись...» — но он оставался недвижим. Его ресницы едва дрожали, и это казалось самым страшным зрелищем в моей жизни.

Я боялась повернуть голову и встретиться с Дэймоном взглядом. Его лицо отражалось в стекле, я видела, как челюсть стиснута до боли, как руки вцепились в руль так, что белели костяшки. Он не позволял себе сорваться, но я знала — внутри он рвётся на куски.

Дэймон

Скорость. Газ. Рывок. Я вёл машину, словно от этого зависело всё, и, чёрт возьми, так и было. Каждый сигнал светофора, каждая машина на пути — всё превращалось в помехи, которых я не видел. Я давил сильнее, будто можно было догнать время и вырвать его обратно.

Я боялся посмотреть на брата. Я слышал, как Лу тихо всхлипывает рядом, её голос дрожит, когда она зовёт его по имени, но я не смел обернуться. Если увижу его безжизненное лицо — не справлюсь. Всё, что я мог — держаться за руль, за этот проклятый руль, чтобы не сорваться окончательно.

Когда мы ворвались в больницу, я даже не помню, как выскочил из машины. Врачи, едва взглянув, моментально узнали нас. Никто не задавал лишних вопросов — они просто взяли Луку из наших рук и исчезли за дверью операционной.

И всё.

Мир вокруг будто остановился. Я впервые за всё время понял, что не дышал. Воздух вырвался из лёгких рывком, и пустота накрыла меня.

Часы теряли смысл. Минуты растягивались, словно вечность. Я не знал, сколько прошло — тридцать минут? Час? Больше? Это не имело значения.

Я ходил по коридору из стороны в сторону, как зверь, загнанный в клетку. Мысли в голове рвали меня, рисуя самые ужасные картины. Каждая из них заканчивалась одним — я теряю его. Я бил кулаком о стену раз за разом, но это не приносило облегчения. Боль только напоминала, что я ещё жив, а он там, на грани.

Я чувствовал взгляд Лауры. Она сидела, сжав руки на коленях, смотрела куда-то в пол, но всё равно я знал — она следит за каждым моим движением. Она держалась из последних сил, и это держало и меня.

И тут появились они.

Родители.

Я даже выругаться не успел, как мать бросилась ко мне с вопросами. Слова сыпались на меня, как дождь, но я слышал их как шум. Пустой, раздражающий, давящий шум. Я резко оттолкнул её, потому что не мог позволить ей быть рядом. Не сейчас.

Лаура в ту же секунду оказалась в объятиях своих родителей, и я ясно почувствовал разницу. Ей дали тепло. А я получил только ещё одну трещину в сердце.

И только Тео смог прорваться ко мне. Его взгляд был серьёзным, немым, но в нём не было осуждения. Только понимание. И только ему я смог сказать правду.

— Мы услышали выстрел, а потом... крик Луки. — Я запнулся, глядя в пол. — Когда мы забежали, он уже лежал. Глаза были наполовину открыты, губы дрожали... кровь шла из головы. И потом он закрыл глаза. Сейчас он там. — Я кивнул на дверь.

Тео обнял меня. Я впервые за весь вечер позволил себе хоть на секунду опереться на кого-то.

Но стоило мне хоть немного успокоиться, как началось то, чего я боялся — наши семьи. Обвинения, крики, взаимные упрёки. В этой больнице! Когда он там борется за жизнь!

Я посмотрел на Лу, и её взгляд был точной копией моего. Ей это было так же невыносимо.

И я взорвался.

— Заткнитесь! — мой голос пронзил коридор, и все мгновенно замолкли. — Вы даже здесь, когда ребёнок между жизнью и смертью, не можете остановиться и перестать устраивать шоу!

Мать посмотрела на меня ледяным взглядом.
— Дэймон, не вмешивайся. Это не твоё дело.

Я рассмеялся. Горько, почти истерически.
— Не моё дело? Слишком спокойно ты это говоришь для женщины, которая изменила мужу с его врагом. Тебе даже стыдно не стало?

Я видел, как побледнело её лицо.

Я не собирался говорить это сейчас, но слова вырвались сами. Они сидели во мне слишком долго.

Мать Лауры смотрела то на меня, то на неё.
— Стоп. — Она произнесла твёрдо. — Повтори. С каким врагом?

Я встретился с её взглядом. Потом — с Лаурой. В её глазах был страх.

— Вы всё правильно поняли, Джинна. Ваш муж изменил вам с моей матерью.

Тишина ударила по ушам громче, чем любой крик.

Джинна застыла, словно время остановилось. Её ноги подкосились, и Лаура подбежала, удерживая её, усадила на кресло.

А я... я откинулся назад, холодно глядя на лица родителей.

— Что ты несёшь, Дэймон?! — мать пыталась держать голос, но дрожь её выдавала.

Я уже готов был ответить, но вмешался отец Лауры:
— Сейчас не время. Мы ещё вернёмся к этому разговору.

Все кивнули. И вышли.

В коридоре остались только мы с Лаурой.

Я впервые за вечер позволил себе закрыть глаза.
Лаура

Мы сидели в полутёмном коридоре больницы, уставшие до предела, словно наши тела и души растаяли за эти бесконечные часы ожидания. Каждый звук, каждый шаг в соседнем помещении отдавался в ушах гулом тревоги. Прошло уже пять часов, а может и больше — время растягивалось и сжималось одновременно, как странная, бесконечная петля. Мы молились, каждое наше дыхание было наполнено отчаянной надеждой, что всё будет хорошо, что Лука выкарабкается.

После разговора с родителями внутри меня осталась тяжесть, словно камень лег на грудь. Я видела её — маму, которая старалась держаться, но глаза её выдавали боль. Её губы дрожали, а руки сжимали подол платья так, будто она пыталась удержать себя от слёз. Это было словно удар, и я понимала — семейного равновесия больше не будет. Она не простит отца, и, возможно, это правильно. Ничто не оправдает измену, я не смогла бы простить такого предательства, ни за что. Мысль о том, что кто-то может предать любимого человека, заставляла дрожать всё тело, а внутри словно скручивал узел, который невозможно было развязать.

Я уже откинула голову назад, прикрыв глаза, пытаясь хотя бы на мгновение собраться, но коридор наполнился тяжёлым молчанием, которое разрезал один голос — врач. И мы с Дэймоном вскакиваем одновременно, сердца бьются так, что кажется, их слышно в каждом углу. Его лицо напряжено, взгляд серьёзен, и по нему сразу видно — это не будет лёгкая новость.

— Мы провели операцию и вытащили пулю из головы, — начал он, и голос его был ровным, но тяжёлым. — Операция была крайне сложной. Мы обнаружили тяжелейшую черепно-мозговую травму, которая вызвала сильное кровотечение...

Он сделал паузу. Паузу, которая растянулась в вечность. Мы молча понимали: ужас ещё не закончился. Он поднял глаза, и их тяжесть пробила нас насквозь:

— Он в коме. Шансы малы, но они есть, и мы будем хвататься за каждый шанс. Скоро прибудет полиция — мы хотим понять, был ли выстрел намеренным, и кто причастен к этому.

Он ещё раз окинул нас взглядом, полный сожаления, и ушёл дальше, оставив за собой пустоту и тишину, наполненную страхом.

Дэймон провёл руками по лицу, будто пытался сдержать себя, а у меня от шока подкосились ноги. Я едва не упала, но он тут же подхватил меня и усадил в кресло, сам же начал ходить из стороны в сторону, не находя себе места, как зверь в клетке. Его напряжение буквально витало в воздухе, и каждый его вдох отдавался в груди болью и тревогой.

Я попыталась хоть как-то успокоить его, но дрожь в голосе выдала всю мою неуверенность, страх, который мы оба испытывали одновременно:

— Дэй...

Он взглянул на меня, его взгляд смягчился, и он присел рядом, чтобы быть ближе.

— Пока нет точного ответа, мы не можем быть уверенными, что всё плохо, — сказал он тихо, но твёрдо. — Он сам сказал: шансы есть. Главное — надежда.

Я видела, как он переживает. Лука для него — весь мир. Он жил этим малышом, дышал им, и мысль о том, что можно потерять его, была невыносима. Его пальцы сжались в кулак, когда он говорил, а взгляд блестел от сдерживаемой боли. Я ощущала его всюду — в каждом движении, в каждом вдохе.

— Лу, тебе нужно отдохнуть, — сказал он, касаясь моего плеча. — Ты вся бледная.

Я мотнула головой:

— Я не смогу отдыхать, пока не услышу хорошие новости. Ты это прекрасно знаешь.

Он кивнул, и я почувствовала, как в его глазах отражается беспокойство. Он пересадил меня к себе на колени, осторожно, чтобы я могла хотя бы немного расслабиться, и я положила голову ему на грудь, чувствуя, как его дыхание постепенно передаётся мне, успокаивая.

— В любом случае, отдохни, — сказал он мягко, прижимая меня к себе. — Если будет какая-то новость, я сразу тебя разбужу

Я зевнула, кивнула, и, наконец, позволила себе немного отпустить напряжение. Его присутствие было щитом, и хоть на мгновение я смогла расслабиться, ощущая тепло его тела и ритм его сердца.

Дэймон

Я всё же смог закрыть глаза, хотя каждое их мгновение было натянуто, словно струна. Лу рядом со мной, тихо дыша, обнимала меня, и в её присутствии я мог хотя бы на мгновение забыть о хаосе, который только что обрушился на наши жизни. Она умела успокаивать меня в любой ситуации — простым прикосновением, лёгким вздохом, взглядом, полным уверенности. Её тепло словно становилось якорем, удерживавшим меня на плаву в этом бурном океане эмоций. Но отдых был коротким. Ситуация, словно напоминая о себе, вырвалась наружу с новой силой.

Я открыл глаза от ощущения, что кто-то дергает меня за плечо. Передо мной стоял полицейский — строгий, напряжённый, словно принесший с собой воздух тревоги. Я попытался аккуратно подняться, чтобы не разбудить Лауру, но она уже мгновенно вскочила, глаза расширены, сердце стучало бешено. Казалось, перед ней стоял не полицейский, а сам врач с тяжёлой вестью, которая способна разорвать на части всё внутри. Её взгляд был полон тревоги и неловкости, и я сразу понял, что ей неудобно и страшно, как никогда прежде. Я отошёл с полицейскими в сторону, чтобы пересказать им ту же историю, что рассказал Тео, хотя понимал — это пустая трата времени. Эти слова не принесут им покоя, но хотя бы покажут, что мы сотрудничаем.

Им разрешили мельком взглянуть на Луку. Нас с Лаурой ещё не подпускали, чтобы мы не увидели его в таком состоянии. Мониторы и капельницы скрывали маленькое тело, но даже мельком — мельчайший взгляд — можно было ощутить боль и напряжение, которое обрушилось на нас. Им передали пулю на экспертизу. Я знал, как это будет: зацепок почти нет, понять намеренно ли это было — практически невозможно. Всё, что осталось — ждать, держать себя и Лауру, и молиться, чтобы чудо произошло.

Я вернулся к Лауре. Она уже была полна вопросов, взгляд её метался, как стрелка компаса, пытаясь зацепиться за хоть что-то стабильное. Я лишь показал своим видом, что всё под контролем, хотя сам едва держался на ногах от усталости и тревоги. Мы были измучены, измождены, но наши сердца не позволяли нам расслабиться ни на мгновение.

И вдруг к нам подошёл врач. Он был такой же напряжённый, усталый, словно переживал всё вместе с нами. Я почувствовал, как внутри всё сжалось — новые вести, ещё один шаг к неизвестности. Я тут же поднялся с кресла, а Лаура осталась сидеть, лишь подняв взгляд, не рискуя двинуться, словно боясь спровоцировать судьбу.

— Так уж и быть, — произнёс врач, голос сдержанный, но уверенный, — вы можете зайти к нему, но перед каждым посещением нас врачей мы будем выводить вас обратно.

Лаура встала. Мы оба понимали: это будет момент истины. Мы не знали, обрадует ли нас взгляд на него, или вызовет ещё больший страх.

Когда мы шагнули в палату, ужас охватил меня всем телом. Моё сердце замерло. Мой малыш был окружён аппаратами, подключён к капельнице, мониторы мигали мягким светом, и казалось, каждый сигнал мог стать последним. Я шёл медленно, каждое движение давалось тяжело, словно по песку, и, наконец, присел на корточки перед кроваткой. Взял его маленькую, холодную ручку в свою ладонь. Она была такой крошечной, такой хрупкой.

Я даже сам не понял, как по моим щекам начали течь слёзы. Сначала я пытался сдерживаться, боролся с этим, но внутреннее напряжение, страх и боль вырвались наружу. Я не хотел, чтобы Лаура видела меня таким — слабым, неуправляемым, раненым в сердце. Она положила свою руку мне на плечо, и я мгновенно собрался, убрав следы слёз, давая ей присесть рядом и обнять меня.

— Всё будет хорошо, — сказала она тихо, но с такой внутренней силой, что я на мгновение поверил. — Главное верить.

Мы сели в палате, на креслах, не отводя взгляд от него. Я боялся даже моргнуть, представляя, что в следующий момент монитор может издать этот страшный, пронзительный сигнал тревоги. В голове крутились самые ужасные мысли, невозможно было их игнорировать, но Лу, сидящая рядом, тихо держала меня, мягко поглаживала, шептала слова поддержки. Я видел, как ей не легче — она тоже полностью погружена в эту борьбу, ведь этот маленький лучик жизни стал для неё почти сыном.

Недавно мы потеряли то, что связывало нас сильнее всего, и я понимал, что если потеря повторится, я просто не выдержу. Я брал его ручку в свою ладонь и шептал вслух всё, что приходило в голову — слова успокаивали меня больше, чем его. Я обещал себе, что он справится, что этот маленький боец выживет.

Чем он заслужил эту боль? Почему судьба снова причиняет страдания тем, кого я люблю сильнее всего? Мои мысли кружились в водовороте: Лаура, Лука, Тео — самые близкие, самые дорогие люди в моей жизни. И тот, кто пытался причинить нам боль, знает все мои слабые места. Но для чего? Какую цель преследует этот человек? Страх, злость, бессилие — всё смешалось воедино, но я держался ради них.

Я сжал его маленькую ручку в своей ладони ещё крепче, шепча слова, которые, возможно, только для меня имели значение. Я не мог сдаться. Я не могу потерять этих людей. Не сейчас, никогда.
Лаура

Когда мы вошли в палату, меня на мгновение буквально парализовало.

Лука...
Этот солнечный лучик, который всегда улыбался, который умел заражать всех вокруг своей радостью, лежал передо мной неподвижно, подключенный ко множеству датчиков, капельниц, проводов — и висел на волоске между жизнью и смертью. Сердце сжалось так, что казалось, вот-вот разорвётся, а дыхание забилось настолько сильно, что казалось, можно услышать каждый его удар.

Меня охватил шок. Я была не готова к этому зрелищу, не могла поверить, что этот яркий, живой, бесшабашный мальчик, которому ещё вчера казалось всё позволено, теперь оказался таким хрупким и беззащитным.

Дэймон присел на корточки рядом с кроваткой и бережно взял его маленькую ручку в свою ладонь. Я услышала тихие всхлипы — он явно пытался их сдержать, пытался не показать слабость. И это ещё сильнее сковало меня, потому что внутри всё болело от того, что даже сейчас, когда каждый миг может стать последним, он не позволял себе быть уязвимым.

Но слёзы — это вовсе не признак слабости. Напротив, слёзы показывают настоящие чувства, настоящие эмоции, которые невозможно спрятать за маской. Я никогда не понимала этих глупых стереотипов: «ты мужчина — не имеешь права на слёзы, не девочка». Судя по всему, именно это внушал ему отец на протяжении всего детства. Но с моим появлением в его жизни он впервые позволил себе быть настоящим. Со мной он мог показать свои настоящие эмоции, не скрывая ничего. И это делало его ещё сильнее в моих глазах.
Мы сидели не смыкая глаз.
Был страх закрыть их хоть на миг, ведь когда-то, два года назад, после аварии, я увидела перед собой такую же картину, только вот монитор издал звук.
Как Эду это удалось?
Вспомнив его, по телу пробежался холод, ведь именно после моего дня рождения и встречи с ним моя, точнее наша с Дэймоном, жизнь превратилась в кошмар.
Я больше не осознавала ничего. Слушала лишь тиканье часов, монотонный гул приборов и ровное, тяжёлое дыхание Дэймона рядом. И вдруг дверь открылась — и в палату вошёл врач. Его появление как будто оживило нас. Мы, словно в трансе, бросив последний взгляд на Луку, покинули палату, держась друг за друга, словно единственные якоря в этом море тревоги.

Когда мы вышли, к нам подошла молодая медсестра. Её взгляд был полон жалости, и слова, которые она произнесла, врезались в меня ледяным клинком:

— Вам стоит поехать домой и отдохнуть. Никто не знает, сколько он пробудет в коме.

«Кома...» — это слово звенело в ушах, словно глухой колокол, и заставляло кровь стынуть в венах. Дэймона эти слова буквально раздражали. Сколько раз нам советовали уехать домой? Сотни, тысячи раз. Но как можно покинуть больницу, когда каждая секунда может стать решающей, когда каждый вдох ребёнка на волоске между жизнью и смертью?

Вдруг к нам подошёл главный врач, закончив разговор по телефону. Его лицо было напряжённым, слова — холодными, но точными:

— Полиция рассмотрела пулю, извлечённую из головы. Всё указывает на то, что выстрел был намеренным — кто-то пытался убить мальчика. Расследование продолжается, мы надеемся, что удастся найти виновного.

Я посмотрела на Дэймона. Его челюсть была сжата до скрипа зубов, глаза полны сдерживаемого ужаса и ярости одновременно. Я пыталась подать ему руку поддержки, но тут... не успели мы обсудить с врачом услышанное, как одновременно на наши телефоны пришло уведомление. Неожиданно. Неожиданно и страшно.

Я открыла телефон — и моё сердце почти остановилось. На экране было фото, на котором кто-то держал нож у горла Луки.

Дрожь пробежала по всему телу, руки онемели, дыхание срывалось. Я не могла понять происходящего. Всё вокруг поплыло, и в следующую секунду сознание покинуло меня — я упала в обморок, не в силах выдержать ужаса и бессилия.