Глава 4: Осколки Сердца
Виски не помогло. Горький привкус остался, смешавшись со вкусом собственного бессилия. Банчан сидел в кабинете, пальцы сжавшие стакан до побеления, но взгляд был не на дорогом ковре, а где-то в прошлом. В том проклятом прошлом, где еще звучал смех Джисона.
**Флэшбэк: Пять лет назад. Студия звукозаписи "Stray Tunes" (тогда еще просто гаражик).**
Пахло пылью, старыми проводами и надеждой. Джисон, весь в прыжках от адреналина, тыкал пальцем в экран ноутбука. «Слышишь, Чан? Этот бит! Этот проклятый бит! Он идеален! Как стук сердца под землей!» Его глаза горели безумным огнем гения, таким знакомым, таким… родным. Банчан улыбался, редкой, настоящей улыбкой. Они сидели плечом к плечу, их головы почти соприкасались над клавиатурой. Джисон напевал мелодию – мрачную, захватывающую, с неожиданно хрупкой, почти плачущей нотой в припеве. «Это будет бомба, Чан. Наше. Только наше. Никто не услышит, пока не будет готово.» Они били по ладони. Клятва. Брата по музыке, по душе.
А потом… потом был тот пьяный угар университетской вечеринки. Хёнджин, сияющий, ядовитый, налитый ненавистью и презрением. Его громкий, насмешливый голос, режущий как стекло: *«Банчан? Пишет музыку? Не верю. У него же душа из ледяного камня… Представляю, какое дерьмо он сочиняет. Скучное. Как он сам.»* И демка… та самая, нежная и страшная, украденная, выплеснутая в сеть под чужим именем за день до релиза. Уничтоженная. Осмеянная. Джисон не обвинил Банчана прямо. Но его взгляд… пустой, разбитый, полный немого вопроса: *Ты сказал кому-то? Ты позволил?* Дружба умерла не со скандалом, а с тихим хлопком захлопнувшейся двери. Джисон исчез. А Банчан остался с ледяным камнем в груди вместо сердца и с яростью, направленной на Хёнджина. Он был уверен. Абсолютно. Кто еще?
Сейчас, глядя на царапины от ногтей Хёнджина на запястье – зеркальные его собственным на душе после той истории – что-то дрогнуло. Лед дал трещину. Внезапно, с необъяснимой силой, его накрыло волной **холода**. Не физического. Хуже. Чувство надвигающейся беды, острое, как удар ножа под ребро. Сердце сжалось, забилось как птица в клетке. *Хёнджин.*
Это было не рационально. Не по плану. Это было вопреки всему – его контролю, его ненависти, его железной логике. Он вскочил, опрокинув стул. Виски разлилось по дорогому дереву стола. Он не заметил.
«Машину! Сейчас!» – его голос, хриплый от невысказанной паники, прорвался в тишину кабинета, заставив вздрогнуть даже невозмутимого Сынмина, заглянувшего с бумагами.
Банчан не объяснял. Он мчался по ночному Сеулу, давя педаль газа в пол, проклиная красные сигналы светофоров. Картина встала перед глазами с пугающей ясностью: бледное лицо Хёнджина вчера, кровь на мраморе, его глаза – сначала яростные, потом… пустые. *«Контракт? Взаимное уважение? Мы оба знаем, что это дерьмо, Банчан. И теперь… стекло разбито. Маска тоже.»* Что, если он… не просто метафорически?
---
**Особняк Хёнджина. Ванная комната.**
Тишина. Густая, давящая, нарушаемая только прерывистыми всхлипами, заглушаемыми струей воды из крана. Хёнджин сидел на холодном кафельном полу, прислонившись к дверце душевой кабины. Перевязанная рука бессильно лежала на колене. Другая… дрожала, сжимая стальную бритву с тонким, смертельно острым лезвием. Его лицо было мокрым – от слез, от воды, которую он плеснул на себя, пытаясь очнуться. Не помогло.
Письмо. Официальное, на фирменном бланке Bang Media Group. Уведомление о бракосочетании. Через три дня. Подпись – холодная, безличная подпись Сынмина. Как приговор. Как пинок в бездну.
«Золотая клетка… – он прошептал в тишину, голос сорвался на хрип. – С безумным смотрителем.» Вчерашняя ярость выгорела дотла, оставив пепелище. Он чувствовал только леденящую пустоту и всепоглощающий стыд. Стыд за свою слабость, за то, что позволил довести себя до этого. За то, что жаждал *его* прикосновения даже сквозь ненависть. За то, что его тело предавало разум, вспоминая не только толчок, но и то, как *сильно* и *горячо* было его запястье в хватке Банчана. Он был сломан. Игрушка, которую вот-вот выбросят. Зачем ждать?
Вода из крана текла ровным потоком, сливаясь в раковину. Звук гипнотизировал. Убаюкивал. Хёнджин поднял бритву. Лезвие поймало свет от лампы – холодная, манящая точка. Он повернул руку ладонью вверх, обнажив бледную кожу внутренней стороны предплечья, где синевой просвечивали вены. *Быстро. Глубоко.* Его дыхание участилось. Пальцы сжали рукоять бритвы до хруста в костяшках. Он закрыл глаза. Последний образ – не родителей, не Феликса. Искаженное яростью лицо Банчана. *Ненавидь меня. Сильнее.*
Лезвие коснулось кожи. Холодная точка. Острие готово было вонзиться…
**БА-БАХ!**
Оглушительный удар в дверь! Дерево треснуло. Еще удар! Звук ломающихся замков, рвущегося металла. Хёнджин вздрогнул, глаза дико распахнулись. Бритва соскользнула, оставив тонкую, неглубокую царапину, из которой тут же выступила алая капля.
Дверь ванной с грохотом распахнулась, отскочив от стены. В проеме, тяжело дыша, с дикими глазами, стоял Банчан. Его костюм был помят, на костяшках правой руки – содранная кожа и кровь от ударов по двери. Он видел. Видел Хёнджина на полу. Видел бледное, искаженное страданием лицо. Видел дрожащую руку с бритвой. Видел алую каплю на его руке.
Время остановилось.
«НЕТ!» – хриплый, первобытный крик вырвался из горла Банчана. Он бросился вперед, не думая, не видя ничего, кроме этой капли крови и лезвия. Его рука рванулась, с силой, которой он обычно управлял, сбивая бритву из дрожащих пальцев Хёнджина. Она звякнула о кафель и отлетела под раковину.
Хёнджин ахнул, шокированный, парализованный. Он даже не сопротивлялся, когда Банчан, опустившись на колени перед ним, схватил его за плечи. Хватка была болезненной, но не жестокой. Отчаянной.
«Что ты делаешь?! Мать твою, что ты делаешь?!» – Банчан тряс его, его голос был хриплым от ужаса, дыхание горячим и прерывистым в лицо Хёнджину. В его глазах, всегда таких контролируемых, бушевала настоящая буря – паника, ярость, неподдельный, животный страх. «Говори! ГОВОРИ!»
Хёнджин молчал. Он просто смотрел на него. Слезы текли по его щекам беззвучно. Вся его поза говорила об абсолютной капитуляции, о крахе.
Шаги. Быстрые, испуганные. В дверном проеме разрушенной ванной замерли трое:
* **Феликс:** Лицо белое как мел, рука прижата ко рту. Глаза огромные, полные слез и немого вопроса: *Чан? Что ты наделал?*
* **Чонин:** Обычно язвительный и собранный, он застыл как вкопанный. Его взгляд метнулся от бритвы под раковиной к тонкой царапине на руке Хёнджина, к окровавленным костяшкам Банчана. Шок сменился холодной, расчетливой яростью, направленной на Банчана.
* **Минхо:** Он стоял чуть позади, как тень. Его лицо было каменным, но глаза… глаза сканировали все: разрушенную дверь, положение тел, выражение лиц. Его рука была засунута за пояс, где угадывался контур оружия. Готовность. Оценка угрозы. И глубокая, холодная ненависть к человеку, который довел Хёнджина до этого.
Тишина снова повисла, тяжелая, как свинец. Банчан почувствовал их взгляды – шок, осуждение, ненависть. Он видел бритву. Видел каплю крови на руке Хёнджина. Видел его пустые, мертвые глаза. И лед в его собственной душе раскололся окончательно, обнажив бездну ужаса и вины.
Он все еще держал Хёнджина за плечи. Его пальцы разжались, но не отпустили. Он опустил голову, его лоб почти коснулся колен Хёнджина. Дрожь пробежала по его спине. Когда он заговорил, голос был чужим, сломанным, лишенным всякой гордости и контроля. Шепотом, который услышали все в гробовой тишине:
«Прости…» Первое слово. Треснувшее, как лед на озере. «Прости меня, Хёнджин. Пожалуйста…» Он поднял голову, его глаза встретились с пустым взглядом Хёнджина. В них не было ненависти сейчас. Только боль. Искренняя, оголенная. «Я… я не хотел… этого. Ничего из этого. Прости…»
Слова висели в воздухе. Извинение. От Банчана. Это было невероятно. Немыслимо. Как если бы статуя ожила и заплакала. Феликс ахнул, слезы хлынули у него из глаз. Чонин замер, его ярость сменилась ошеломленным непониманием. Минхо лишь сузил глаза, его рука все еще лежала на рукояти.
Хёнджин не ответил. Он просто смотрел на Банчана. Слезы текли, но в его взгляде появилась крошечная искра чего-то… осознания? Шока? Он видел этого сильного, контролирующего человека на коленях перед ним. Слышал его сломанный голос. Видел неподдельный ужас в его глазах. Маска льда не просто треснула. Она разбилась вдребезги, как та дверь. Оставив на виду только сырую, израненную правду.
Банчан не отводил взгляда. Его извинение было не просто словами. Это было падение с пьедестала. Признание поражения. В войне. В контроле. В собственной ненависти. Он ждал. Ждал хоть какого-то ответа. Удара. Плевка. Хоть чего-то.
Но Хёнджин молчал. Его тело дрогнуло, и он просто… обмяк. Голова упала на плечо Банчана. Тихие, бесконечные рыдания сотрясали его. Не ярость. Не вызов. Просто бесконечная, изматывающая боль. И Банчан, к своему собственному ужасу и облегчению, не оттолкнул его. Он осторожно, неуверенно, обнял его. Держал. Словно пытаясь собрать осколки того самого битого стекла, которое они вместе разбросали. В разбитой ванной, под взглядами потрясенных свидетелей, началось что-то новое. Страшное. Неизвестное. И уже не контролируемое ни одним из них.