Глава 8 - Химически чистый
Он проснулся от собственного храпа.
Судорожный вдох обжёг горло, как будто он тонул во сне, вынырнул — и лёгкие впервые за долгое время наполнились воздухом. Но лучше не стало. Воздух был тяжелым, прогорклым, как будто сам дом медленно умирал вместе с ним.
В подвале стоял кислый, горький запах распада — запах химии, метала и чего-то ужасно знакомого, но вытесненного сознанием. Было ощущение, что стены потеют чем-то ядовитым, липким. Запах проникал в одежду, под кожу, прямо в кости.
Она ушла. Совсем.
Не просто ушла. Исчезла.
Тело… исчезло.
Он медленно поднялся с пола, его мышцы протестовали. Ноги подогнулись, будто не принадлежали ему. Он с трудом подошёл к ванне — единственному месту, откуда веяло реальностью.
Она была пуста. Совершенно. Как будто там никогда никого не было. Ни следа. Ни капли.
Только мутная, тёмная жижа на дне. Не кровь. Не плоть.
Что-то иное.
Остаток процесса. Как в лабораторной пробирке, где всё стерильно, точно и… необратимо.
Чисто. Химически чисто.
Калеб судорожно сглотнул.
Он дрожал.
Подошёл к раковине, включил холодную воду. Ледяная струя обожгла пальцы, но он с жадностью плеснул её себе в лицо. Хотелось смыть с себя… хоть что-то. Хоть малейший намёк на случившееся.
Он поднял голову и посмотрел в зеркало.
И остановился.
Глаза.
Не его.
Чужие. Пустые. Слишком тёмные, будто в них растворилась сама ночь.
— Ну что, профессор. Урок закончен?
Он вздрогнул.
Снова он. Этон.
Голос, который теперь не замолкал даже во сне.
— Заткнись, — хрипло сказал Калеб, сжав пальцы до боли.
— Всё по науке. Раствор. Температура. Твёрдые ткани. Удалены.
Доказательства? — голос усмехнулся. — Уничтожены.
Калеб закусил губу.
— Это был несчастный случай, — выдавил он.
— А разве я сказал обратное?
Он сжал зубы. Лицо перекосило от злости и ужаса.
— Я не убийца…
— Кто говорил о "убийце"? Ты просто… не захотел слушать. Вот и всё.
Колени подкосились. Он осел на холодный бетонный пол, обхватив колени.
Пальцы были покрыты засохшей бурой кислотой, словно он держал их в чистом яде.
Ногти треснули — болезненно, глубоко, под кожу.
Нос горел — остался след от чего-то едкого.
Голова гудела.
Каждая мысль отдавала эхом, будто в черепе было слишком много пустоты и слишком много эха.
— Ты ведь не сказал "прости", Калеб. Даже когда она перестала дышать.
— Я не знал, что делать…
— Ложь. Ты всегда знаешь, что делать. Особенно, когда включается наука.
Ты холодный. Ты расчётливый.
Ты просто прячешь это под слоем учебников и улыбок.
— Замолчи, — почти прошептал он. Губы дрожали.
— Ты ведь даже не плакал.
Он молчал.
Смотрел в пол. На грязные следы. На свои руки.
Он и правда не плакал. Ни слезы.
Даже когда ванна была полна…
даже когда сердце рвалось наружу, он стоял и считал.
Миллилитры. Градусы. Время.
Он медленно поднял голову.
Смотрел на лампу, висящую над ванной.
Она покачивалась, словно от лёгкого толчка.
Теплый свет озарял комнату. Почти уютно. Почти… спокойно.
Как будто это — не место преступления.
А церковь. Место исповеди.
— Исповедь окончена, Калеб.
Теперь ты — чист.
Как и она.
Он встал.
С трудом. Как будто его ноги были погружены в мокрый бетон. Каждый шаг — будто тянул за собой мешки с цементом.
Он пошёл к двери, не оборачиваясь.
За спиной — абсолютная пустота.
Растворённая реальность.
Стерта.
— Ты сделал это.
И теперь ты мой.
Он остановился.
Рука потянулась к выключателю.
Одно нажатие.
Щелчок.
Свет погас.
И тьма, будто долго ждавшая, приняла его обратно.
С удовольствием.