Прах забытого прошлого

Лимозин медленно скрылся в ночи, оставив Оливию одну под проливным дождем. Она не двигалась, стоя у огромной дубовой двери особняка, словно вросшая в землю. Она просто смотрела на струи воды, чувствуя, как холодная влага проникает сквозь тонкий атлас платья, но это онемение было желанным побегом от хаоса в ее душе.

Свет в холле зажегся, дверь распахнулась. На пороге возник Тристан. Он был без пиджака, рубашка расстегнута на две пуговицы, волосы растрепаны. Увидев ее, стоящую под ливнем, его лицо исказилось от тревоги.

— Оливия! Боже, ты совсем обезумела? — его голос прозвучал резко, но в нем слышалась неподдельная забота. Он сорвал с вешалки свой пиджак, накинул его на себя и шагнул под дождь, не обращая внимания на то, что мгновенно промокает. — Зайди в дом. Немедленно.

— Не хочу тебя видеть, — прошептала она, не глядя на него.
Ее голос был пустым и безжизненным.

— Уйди.

И в ее глазах, помутневших от алкоголя, вспыхнула целая буря эмоций — боль, предательство, ярость, и что-то еще, чего он боялся признать.

Она попыталась пройти мимо, гордо подняв подбородок, но пошатнулась. Тристан сделал шаг вперед, его рука инстинктивно потянулась к ней, но он опустил ее.

Он видел, что любые слова сейчас бесполезны. Она была в отчаянии, пьяна и вся дрожала от холода. Не говоря ни слова, он резко, но бережно наклонился, подхватил ее на руки. Она слабо вскрикнула от неожиданности, но не сопротивлялась, ее силы были на исходе.
Он внес ее в холл, захлопнул дверь ногой и, не выпуская из объятий, прошел в большую гостиную с камином, где уже пылал огонь.

Он опустил ее на мягкий диван прямо перед камином. Она сидела, съежившись, вся мокрая, его пиджак болтался на ее хрупких плечах. Вода с ее платья и его волос стекала на пол.

Ее взгляд был мутным, но пронзительным. — Не спросишь, где я была? — выдохнула она, и в ее голосе слышались вызов и горькая ирония.

— Нет, — тихо ответил Тристан, глядя на нее. — Не спрошу. Не сегодня.

Его неожиданная мягкость обезоружила ее. Вся ее злость, все напряжение, что копились весь вечер, начали находить выход. Слезы, которые она сдерживала, выступили на глазах, смешиваясь с каплями дождя.

— Зачем? — выдохнула она, наконец подняв на него глаза.

— Почему? — прошептала она.
-Почему ты не сказал мне? Все эти годы... я жила во лжи. Думала, что я — одна из вас. А я... я просто чужая,  девочка, которую пожалели.

— Не смей так говорить, — его голос внезапно зазвучал резко, почти свирепо. — Ты — моя сестра. Ты — Вандервуд. Кровь не имеет значения. Никогда не имела.

— Но ты лгал мне, Тристан! — крикнула она, и ее голос сорвался на высокой ноте. Она приблизилась к нему, ее сжатые кулаки дрожали. — Ты смотрел мне в глаза все эти годы и лгал! Ты отнял у меня право знать, кто мои настоящие родители! Ты отнял у меня шанс найти своего брата!

Она начала бить его кулаками в грудь, слабо, беспомощно, вся сотрясаясь от рыданий. — Я ненавижу тебя! Ненавижу! Как ты мог? Как ты мог?!

Он не сопротивлялся, не пытался остановить ее. Он просто стоял, принимая каждый удар, каждый слог ее боли. Его лицо было искажено страданием.

— Я знал... я знал, что это убьет тебя, — прошептал он, когда ее силы иссякли, и она просто уткнулась лбом в его грудь, рыдая. — Отец... он умолял меня защитить тебя. От правды. От него. От всего этого кошмара. Я видел, как эта тайна съедала его изнутри. Я не хотел, чтобы с тобой случилось то же самое.

Он медленно, очень осторожно обнял ее, чувствуя, как ее мокрое, холодное тело дрожит у него на груди. Он прижал ее к себе, пытаясь согреть, пытаясь хоть как-то загладить свою вину.

— Мне так жаль, Оливка, — его голос был глухим, полным неподдельной муки. — Я видел в тебе ту маленькую девочку, которую вытащили из огня. Ту, которую я поклялся всегда оберегать. Я не видел, что ты выросла. Не видел, что ты стала сильной, умной женщиной, способной принять свою судьму. Я был слеп. И эгоистичен. Я думал только о своем долге, о своей клятве... я не подумал о тебе.

Она не отталкивала его.

Она просто плакала, слушая его слова, впитывая его раскаяние. Его руки были крепкими и надежными, его запах — знакомым и успокаивающим. В этом объятии не было ничего братского. Это было объятие мужчины, который понимает, что причинил боль женщине, и готов на все, чтобы ее загладить.

— Зачем ты все скрывал? Ты думал, я сломаюсь? Я не из хрусталя, Тристан!

— Я знаю! — его терпение лопнуло. Его лицо было всего в сантиметрах от ее.

— Я знаю, что ты сильная. Умная. Невероятная! Я видел, как ты растешь. Видел каждый твой успех, каждую победу! И это сводило меня с ума!

— Почему? — снова прошептала она.

— Потому что я должен был видеть в тебе сестру! — его голос сорвался на рычание, полное боли и гнева.

— А я видел женщину! Женщину, которая сводит меня с ума с каждым своим взглядом, с каждой улыбкой! Я ловил себя на том, что засматриваюсь на тебя на глазах у всех, и ненавидел себя за эти мысли!

Я должен был защищать тебя, а единственное, о чем я мог думать, — это как прикоснуться к тебе!

Он выпрямился, отвернулся, проводя рукой по лицу. Он не планировал этого говорить. Никогда.

— Ты... что? — голос Оливии был слабым, полным недоверия.

— Я любил тебя всегда, Оливия, — он произнес это в тишину, разорванную только треском поленьев и стуком дождя. Его признание повисло в воздухе, густое и нереальное. — Не как брат. Как мужчина. Безумно, грешно, безрассудно.

В этот момент снаружи грянул оглушительный раскат грома, будто сама вселенная разрывалась от его слов. Потом воцарилась тишина, напряженная и звенящая.

Оливия смотрела на него, и слезы беззвучно текли по ее щекам.  Забыв о своем страхе, гром ее пугал, но сейчас это не имело для нее значение.
И вдруг... все встало на свои места. Не только его признание. Ее собственные чувства. Те самые смутные, тревожные, запретные ощущения, которые она годами отгоняла от себя, называла «обожанием младшей сестры» или «благодарностью».

То, как она ловила себя на том, что ищет его взгляд в комнате, как замирало ее сердце от его редкой улыбки, направленной именно на нее, как ревновала к тем немногим женщинам, что появлялись в его жизни. Она думала, что это просто сильная привязанность. Но это было нечто гораздо большее. И она ослепляла себя сама, потому что мысль о ином была слишком пугающей и невозможной.

Оливия медленно подняла голову. Ее слезы смешались с его, их лица были в сантиметрах друг от друга. Дождь стучал в окна, огонь в камине трещал, отбрасывая танцующие тени на их лица. Алкоголь в ее крови туманил разум, стирая границы дозволенного.

— Ты для меня никогда не был просто братом, Тристан, — прошептала она, — Ты был... всем. Моим защитником. Моей... единственной опорой. А теперь... теперь я не знаю, кто ты. И кто я.

И вот он стоял перед ней, сняв все маски. И ее собственная стена рухнула.

Ее взгляд скользнул по его лицу — по мокрым волосам, упавшим на лоб, по глазам, полным муки и обреченной любви, по его губам.

И алкоголь, и шок, и это обжигающее откровение лишили ее последних барьеров. Не думая о последствиях, движимая порывом, который был сильнее ее, она поднялась с дивана, схватила его за лицо и притянула к себе, прижав свои губы к его.

Он замер на мгновение, парализованный. А потом с ним случилось то, чего он боялся годами. Его самоконтроль рухнул. С глухим стоном он ответил на поцелуй, его руки обвили ее, прижимая к себе.

Он повернул ее и мягко опустил на диван, следуя за ней, не разрывая поцелуя. Его губы были жаждущими, но нежными, его руки скользили по ее спине, впивались в ее волосы.

Она отвечала ему с такой же страстью, ее пальцы запутались в его мокрых волосах, прижимая его ближе, ее тело выгибалось навстречу ему, полностью отдаваясь этому безумию.

Он покрывал поцелуями ее губы, щеки, шею, шепча ее имя, его дыхание было горячим на ее коже.

Она чувствовала, как ее собственное тело, всегда отзывавшееся на него на каком-то глубинном уровне, сейчас пело от его прикосновений.

Она была пьяна. Очень пьяна.
Твердил себя Тристан.

— Нет...

— прошептал он, и это было полное отчаяние. — Оливия... мы не можем...

Она посмотрела на него, ее рука дрожа дотронулась до его щеки. Она не понимала, почему он остановился. В ее помутневшем сознании это было продолжением магии, откровения. Она снова притянула его к себе, целуя с новой силой.

Но для Тристана волшебство рассеялось, сменившись леденящим ужасом и стыдом. Он мягко, но твердо отстранился, поднялся с дивана и отошел на несколько шагов, проводя рукой по лицу. Его дыхание было прерывистым, одежда растрепана.

— Боже... что я натворил... — он прошептал, не в силах смотреть на нее. — Прости... Оливия, прости... Ты не в себе. Я не должен был...

Она лежала на диване, ее платье было скомкано, волосы растрепаны, губы запеклись от поцелуев. Медленно до нее стало доходить его отчаяние, его раскаяние. И тогда на нее обрушилась вся тяжесть их поступка. Ее поступка. Она не была невинной жертвой. Она ответила ему. Она хотела этого. И от этого осознания ей стало невыносимо стыдно.

Она медленно поднялась, поправив платье. Щеки ее горели от стыда. — Прости, Тристан... я... — ее голос дрожал. Она не могла найти слов. Она сама не понимала, что с ней произошло, что это было за наваждение. Она хотела провалиться сквозь землю.

Но она уже не могла его слушать. Вид его страдающего лица, его раскаяния, которое лишь подчеркивало глубину их падения, был невыносим. Она чувствовала себя униженной, обнаженной и виноватой. Развернувшись, она побежала из гостиной.

Тристан не двинулся с места, слушая, как ее торопливые, спотыкающиеся шаги затихают в коридоре наверху, а затем хлопает дверь в ее спальню. Звук этого щелчка замка прозвучал громче любого грома. Он остался на коленях перед пылающим камином, но огонь больше не мог прогнать ледяной холод, сковавший его изнутри.

Он смотрел на свои руки — те самые руки, что только что держали ее, прикасались к ее коже, впивались в ее волосы. Они казались ему чужими, оскверненными его собственным предательством. Он сжал их в кулаки, пытаясь заглушить дрожь, но тщетно.

«Что я натворил?» — этот вопрос звенел в его голове настойчивым, безумным ритмом. Он не просто нарушил обещание, данное отцу. Он нарушил все границы доверия, все нормы морали, переступил через саму суть их отношений. Он воспользовался ее уязвимостью, ее болью, ее опьянением, чтобы удовлетворить свое больное, запретное влечение.

Он представил ее выражение лица — сначала страсть, затем смятение, а потом леденящий стыд. И этот стыд жгли его сильнее любого огня. Он заставил ее чувствовать себя грязной. Он, который поклялся защищать ее чистоту и невинность.

С глухим стоном он ударил кулаком по каменному полу, чувствуя, как боль пронзает костяшки, но она была ничто по сравнению с адом в его душе.

«Я люблю тебя». Эти слова, вырвавшиеся у него в порыве отчаяния, теперь казались ему самым страшным оскорблением, которое он мог ей нанести. Это была не любовь. Это было одержимость. Болезнь. И он заразил ее своим безумием.

Он поднялся на ноги, его тело протестовало каждым мускулом. Он подошел к барной стойке, налил себе виски и залпом выпил. Алкоголь обжег горло, но не смог согреть лед внутри.

Он должен был уйти. Оставить ее. Исчезнуть из ее жизни, чтобы никогда больше не искушать ее и не искушаться самому. Это был единственный способ хоть как-то искупить свою вину.

Но мысль о том, чтобы никогда больше не видеть ее улыбки, не слышать ее смеха, не знать, что она в безопасности, была невыносимой. Он разрывался между долгом и желанием, между покаянием и страстью, которая все еще пылала в нем, как тот огонь в камине.

Снаружи все еще бушевала гроза. А в его сердце бушевала война, которую он только что проиграл с катастрофическими последствиями.

Тем временем.

Оливия вбежала в свою спальню, захлопнула дверь, закрыв на замок, и прислонилась к ней спиной, словно пытаясь отгородиться от всего мира. От него. От себя самой. Ее грудь вздымалась от прерывистых рыданий, смешанных с пьяной одышкой.

Она почти бегом бросилась в ванную, срывая с себя мокрое, помятое платье, словно оно было виновником всего произошедшего. Включила воду почти до кипятка и залезла под душ, пытаясь смыть с себя остатки вина, дождя и... его.

Но вода не могла смыть воспоминания. Она закрыла глаза, и они нахлынули с новой силой. Его губы, грубые и в то же время невероятно мягкие. Его руки, сильные и уверенные, скользящие по ее спине, впивающиеся в ее волосы. Его вес, прижимающий ее к дивану. Шепот ее имени, смешанный с звуком дождя и грома.

Она провела руками по своему телу, пытаясь стереть следы его прикосновений, но вместо этого лишь оживила их. По коже бежали мурашки. Она не знала, жалеет ли она о том, что произошло. Стыд — да, он жгли ее изнутри. Смущение — еще бы. Но было и что-то еще. Что-то темное, запретное и пьяняще сладкое.

Она ответила ему. Не сопротивлялась, не оттолкнула. Она притянула его к себе, впилась в его волосы, ответила на его поцелуй с той же дикой страстью. Что это было? Пьяный бред? Шок от услышанного? Или... то, что таилось в ней годами, и она сама боялась себе в этом признаться?

Она всегда восхищалась им. Он был эталоном мужчины в ее глазах. Сильным, умным, невероятно красивым. Эти пронзительные серые глаза, которые могли быть холодными как сталь или теплыми как летнее небо. Черты лица — резкие, аристократичные, нос с легкой горбинкой, придававший его лицу характер, губы... Боже, эти губы... Она ловила себя на том, что следила за ними, когда он говорил. А его тело... Он не был качком, как Кассиан, но в его движениях была скрытая сила пантеры, грация и мощь. Она видела, как на него смотрят женщины. Как они буквально вешались на него, пытаясь привлечь внимание. А он... он отстранялся. Всегда. Смотрел сквозь них. И в глубине души она, его маленькая сестренка, всегда тайно радовалась этому. Он никому не принадлежал.

И теперь этот запретный плод, этот недосягаемый идеал, признался ей в любви. И коснулся ее. Не как брат. Как мужчина.

Она выключила воду и, завернувшись в большой банный халат, вышла из ванной. Зеркало было запотевшим. Она провела по нему рукой, глядя на свое раскрасневшееся лицо, распухшие от слез и поцелуев губы. В ее глазах стояла путаница.

Она подошла к кровати и упала на нее, уткнувшись лицом в подушку, которая еще пахла им — его одеколоном, который она всегда так любила. И этот запах сводил ее с ума.

Она не знала, что ей делать. Как смотреть на него завтра. Как жить в этом доме, зная эту страшную, прекрасную тайну. Зная, что он любит ее. И что где-то глубоко внутри, под слоем стыда и страха, живет ответное чувство, которое теперь, вырвавшись на свободу, грозило уничтожить их обоих.

Она сжала подушку в объятиях и снова зарыдала, но на этот раз это были слезы не только от стыда, но и от осознания всей сложности и трагичности их положения. Она была в ловушке. В ловушке своих собственных чувств и чувств человека, который был для нее всем.

Оливия не знала, сколько времени пролежала так, разрываясь между стыдом и странным, болезненным волнением. Слезы постепенно иссякли, сменившись тяжелой, оглушающей пустотой. Алкогольное опьянение медленно отступало, оставляя после себя лишь ясное, неумолимое и ужасающее осознание произошедшего.

Она встала и подошла к окну. Дождь все еще барабанил по стеклу, но гром стих. Особняк тонул во мраке и тишине. Где-то там, внизу, он. Что он сейчас чувствует? Ненавидит ли он ее за то, что она сорвала с него все маски? Ненавидит ли он себя? Она знала его — он доводил самобичевание до абсолюта.

Ее взгляд упал на экран телефона. Ничего. Никаких сообщений. Ни от Алисы, которая наверняка волновалась, почему она так сбежала с вечеринки. Ни от него. Полная тишина была оглушительной.

Она медленно прошлась по комнате, ее пальцы бессознательно касались предметов — резной спинки кровати, шелковой обивки кресла, рамы с фотографией, где они все вместе, счастливые и беззаботные, всего пару лет назад. Она остановилась перед ней. Тристан стоял сзади, его руки лежали на плечах у нее и Маркуса, он улыбался своей редкой, настоящей улыбкой. Она всегда считала эту фотографию воплощением семейного счастья. Теперь она видела в его глазах что-то еще — тень той самой боли и запретной нежности.

Она резко отставила фотографию. Ей стало душно. Она снова почувствовала на своих губах его поцелуй, на своей коже — прикосновение его рук. И снова — не отвращение, а предательское тепло, разливающееся по жилам.

«Что со мной?» — прошептала она в тишину комнаты. — «Это неправильно. Это грех. Он мой брат».

Но слова «брат» и «сестра» вдруг потеряли свой привычный, незыблемый смысл. Они казались теперь просто ярлыками, за которыми скрывалась гораздо более сложная и опасная правда.

Она попыталась представить себе будущее. Завтрак. Как она сможет сидеть с ним за одним столом? Смотреть в глаза матери? Общаться с другими братьями, зная эту страшную тайну? Мысль о том, чтобы притворяться, что ничего не произошло, была невыносимой.

А потом ее осенила самая страшная мысль. А что, если... что, если это не должно было закончиться? Что, если этот поцелуй был не ошибкой, а... началом? Путем в какой-то другой, невозможный мир?

Она с силой тряхнула головой, пытаясь прогнать эти безумные мысли. Нет. Этого не может быть. Не должно быть. Общество, семья, мораль, память об отце — все было против них.

Она вернулась в кровать и натянула одеяло на голову, пытаясь спрятаться от самой себя. Но спрятаться было некуда. Правда была внутри нее. И его признание звенело в ушах, смешиваясь со стуком дождя.

«Я любил тебя всегда, Оливия. Не как брат. Как мужчина».

И самое ужасное было в том, что часть ее, самая глубокая и потаенная, откликалась на эти слова ликующим, пугающим криком.

А в то же время:

Тристан не сдвинулся с места. Он сидел на полу перед угасающим камином, бутылка виски стояла рядом, почти пустая. Но алкоголь не приносил забвения, лишь обострял чувство вины.

Он снова и снова прокручивал в голове каждую секунду. Ее испуганное лицо под дождем. Ее боль. Ее гнев. А затем... ее ответный поцелуй. Ее страсть, которую он почувствовал, прежде чем его разум крикнул ему «стоп».

Он разрушил все. Он не только предал память отца, но и разрушил ее мир. Заставил ее столкнуться с чувствами, которые должны были навсегда остаться похороненными. И теперь он должен был это исправить. Единственным возможным способом.

Он поднялся, его движения были медленными и механическими. Он потушил огонь в камине и вышел из гостиной в темный холл. Его взгляд самопроизвольно устремился наверх, на дверь ее спальни. За ней сейчас была она. Его боль. Его вина. Его невозможная, запретная любовь.

Он не пошел в свой кабинет. Вместо этого он поднялся по лестнице и остановился у ее двери. Из-за нее не доносилось ни звука. Он постоял так несколько мгновений, слушая свое собственное бешено колотящееся сердце. Затем он достал телефон. Экран осветил его осунувшееся, искаженное болью лицо.

Его пальцы, чуть дрожа, вывели короткое сообщение. Не оправдания. Не объяснения. Все слова казались ему теперь пустыми и фальшивыми. Только факт. Приговор самому себе.

Он не стал перечитывать. Просто нажал «Отправить».

В ее спальне, на прикроватной тумбочке, экран телефона вспыхнул тихим, безжизненным светом, отбрасывая синеватые блики на стену.

Тристан развернулся и ушел. Он не пошел к себе. Он спустился вниз, прошел через холл и вышел через парадную дверу под все еще моросивший дождь. Ему нужно было идти. Двигаться. Куда угодно. Лишь бы не слышать тишины, которая воцарилась бы в доме, когда она прочтет его послание.

---

Оливия дремала беспокойным, поверхностным сном, когда вибрация телефона заставила ее вздрогнуть. Она потянулась к тумбочке, сердце бешено заколотилось от инстинктивной надежды — или страха — что это он.

Она включила экран. Сообщение от Тристана.

Ее палец замер над уведомлением. Она боялась открывать. Боялась увидеть слова ненависти, отвращения, упреков.

Она все-таки нажала.

На экране горели всего три слова, холодные и безжизненные, как надгробная плита:

«Прости меня. Я ухожу.»

Сначала она просто не поняла. Перечитала несколько раз. «Ухожу?» Куда? На ночь? Навсегда?

Ледяная волна ужаса накатила на нее, сдавив горло и вытеснив воздух из легких. Она села на кровати, вцепившись в телефон так, что стекло затрещало под ее пальцами.

Он не мог просто... уйти. Бросить все. Бросить ее. После всего, что произошло. После его признания. После ее...

Она спустилась с кровати и, не думая, выбежала из комнаты. Холл был пуст и темен. Его кабинет — пуст. Дверь в его спальню была распахнута — внутри никого.

— Тристан? — ее голос прозвучал хрипло и испуганно в гнетущей тишине особняка.

Ответом ей была лишь тишина. Он действительно ушел.

Она медленно сползла по косяку его двери на пол, телефон все еще зажатый в руке. Холодный ужас сменялся горячей волной отчаяния. Он предпочел бегство. Предпочел бросить свою компанию, своих братьев, свою семью... ее... лишь бы не встречаться с последствиями того, что они натворили.

И самое страшное было в том, что часть ее понимала его. Было легче сбежать, чем смотреть на ее стыд и боль. Легче исчезнуть, чем пытаться собрать осколки того, что он же и разбил.

Но другая часть — та самая, что ответила на его поцелуй, — чувствовала себя преданной и брошенной. Он признался ей в любви, а потом просто стер себя из ее жизни одним сообщением.

Она осталась одна посреди темного, спящего дома. С разбитым сердцем, с чувством чудовищного стыда и с тремя роковыми словами на экране, которые меняли все.

Он ушел. И она не знала, вернется ли он когда-нибудь. И что они будут делать, если он все-таки вернется. Тишина вокруг стала звенящей и невыносимой.

Оливия не знала, сколько времени просидела на холодном полу у его двери. Телефон выпал из ее ослабевших пальцев, экран погас, погрузив ее в полную темноту. Слова «Я ухожу» горели у нее в мозгу, как раскаленная кочерга.

Он не просто ушел. Он сбежал. Бросил все. И самым ужасным было то, что она понимала — это был единственный выход, который он видел. Он сломался. Не выдержал тяжести своей тайны, своего греха и ее ответной реакции. Он, всегда бывший для нее скалой, рассыпался в прах.

Она медленно поднялась, ее тело ныло от усталости и нервного истощения. Она прошла обратно в свою комнату, движимая каким-то автоматизмом. Забралась в кровать и натянула одеяло на голову, как ребенок, прячущийся от монстров. Но на этот раз монстр был внутри нее, и его имя было одиночество.

Сон не шел. Каждый раз, когда она закрывала глаза, перед ней вставали его глаза — полные боли, страсти, а затем леденящего ужаса. И эти три слова на экране.

Что теперь будет? Как она объяснит его исчезновение матери? Братьям? Всем? Он — глава семьи, столп корпорации. Его отсутствие заметят мгновенно.

И что будет с ней? Как она сможет жить здесь, в этом доме, пропитанном его присутствием, зная, что он ушел из-за нее? Из-за их общей, ужасной ошибки?

Она повернулась на другой бок, и ее взгляд упал на телефон. Ей страстно захотелось написать ему. Умолять вернуться. Сказать, что она прощает его. Что они все как-нибудь переживут. Но гордость и страх останавливали ее. Что, если он не ответит? Что, если он уже выключил телефон и навсегда стер себя из их жизни?

Она сжала подушку и зажмурилась, пытаясь остановить новые слезы. Но они текли сами по себе — тихие, горькие слезы потери чего-то такого, чего у нее никогда по-настоящему и не было, но без чего она уже не могла представить свою жизнь.

---

Тристан шел под холодным, моросчатым дождем, не чувствуя ни времени, ни направления. Город спал, улицы были пустынны и молчаливы. Его мокрая одежда тяжело облепла тело, но он почти не ощущал холода. Внутри него было гораздо холоднее.

Он дошел до набережной и остановился у парапета, глядя на черную, беспокойную воду внизу. Его телефон вибрировал в кармане — наверняка Дэмиен уже поднял тревогу, обнаружив, что камеры наблюдения зафиксировали его уход. Скоро начнутся звонки. Поиски.

Он выключил телефон. Ему нужно было время. Всего несколько часов тишины и одиночества, чтобы попытаться собрать осколки самого себя в нечто, хотя бы отдаленно напоминающее человека.

Он чувствовал себя последним подлецом. Он бросил ее одну разбираться с последствиями. Бросил братьев — своих солдат, которые всегда были на его стороне. Бросил все, что строил его отец.

Но мысль вернуться, посмотреть ей в глаза и увидеть в них стыд, страх или, что было бы еще хуже, жалость, была невыносимой. Он сжег все мосты одним поцелуем. Одним сообщением.

Он сел на мокрую скамейку, опустил голову на руки. Впервые за много лет он чувствовал себя не главой империи, не старшим братом, не Принцем Ночи. Он чувствовал себя просто потерянным, сломленным мужчиной, который любил не ту женщину и заплатил за эту любовь всем, что у него было.

Он не знал, что делать дальше. Куда идти. Как дышать. Единственным якорем, удерживавшим его от полного сползания в пучину безумия, было обещание, данное отцу. Защищать ее. Даже от самого себя. Даже если для этого ему придется исчезнуть навсегда.

Рассвет уже начинал размывать черноту ночи на горизонте, окрашивая небо в грязно-серые тона. Новый день наступал. День, в котором не было места для Тристана Вандервуда.

---

В особняке «У Сломанного Шпиля» первым проснулся Дэмиен. Его внутренние часы, настроенные на ритм дома, сработали без сбоя. Первое, что он сделал — проверил системы безопасности. И его кровь застыла в жилах.

В 03:47 ночи Тристан Вандервуд вышел через парадную дверь и направился в сторону города. Камеры дальней слежения потеряли его в районе набережной. Его телефон был недоступен.

Дэмиен мгновенно поднялся с кровати. Он не стал паниковать. Паника была роскошью, которую он не мог себе позволить.

Он включил компьютер и отправил в общий чат братьев срочное, зашифрованное сообщение: «Тристан пропал. Сбор в Бункере. Немедленно.»

Он не стал будить Оливию. Инстинкт подсказывал ему, что его исчезновение как-то связано с ней. С тем, что произошло между ними прошлой ночью. И пока он не будет понимать масштабов катастрофы, он не хотел подвергать ее дополнительному стрессу.

Через пятнадцать минут в подвальной ситуациионной комнате собрались все братья — бледные, невыспавшиеся, с лицами, искаженными тревогой.

— Что случилось? — первым нарушил молчание Кассиан. — Где Тристан?

— Он ушел, — голос Дэмиена был безэмоциональным, как всегда, но в нем слышалось напряжение. — Добровольно. В три сорок семь ночи. Камеры потеряли его у набережной. Телефон выключен.

— Ушел? Куда? На прогулку? — не понял Маркус.

— Нет, — покачал головой Дэмиен. — Он... Он выглядел не так. Он был без пальто. Шел под дождем. И... — Дэмиен сделал паузу, — я проверил его финальную активность. Он отправил сообщение. Оливии.

В комнате повисла гробовая тишина.

— Что там было? — тихо спросил Джулиан.

— «Прости меня. Я ухожу», — процитировал Дэмиен.

Все замерли. Эти слова были похожи на приговор.

— Что... что произошло между ними прошлой ночью? — спросил Габриэль, его политический ум уже просчитывал худшие сценарии.

— Не знаю, — честно ответил Дэмиен. — Но что бы это ни было, это сломало его. Он сбежал.

Кассиан с силой ударил кулаком по столу. — Черт возьми! Мы не можем его потерять! Мы должны найти его!

— И найти, — твердо сказал Дэмиен. — Но тихо. Без паники. Мы не поднимаем тревогу, не звоним в полицию. Мы ищем его сами. Нашими методами. И пока мы его не найдем... — он посмотрел на братьев, — мы должны защищать Оливию и мать. И делать вид, что все в порядке. Понятно?

Братья молча кивнули. Их мир, такой прочный и надежный всего несколько часов назад, дал трещину. И теперь им самим предстояло стать той скалой, о которую разбились все волны.