Глава 15. Пепел былого
Шесть месяцев. Полгода тишины.
Особняк «У Сломанного Шпиля» превратился в красиво оформленную гробницу. В воздухе витала тень отсутствия того, кто был его сердцем и стержнем. Жизнь продолжалась, но она была похожа на тщательно отрепетированный спектакль, где каждый играл свою роль, боясь сорваться и выпустить наружу скрытое горе и вопросы, на которые не было ответов.
Для всех внешних — и для Элеоноры — Тристан Вандервуд уехал в внезапную, затяжную командировку, связанную с расширением бизнеса в Азии и на Ближнем Востоке. Он периодически «выходил на связь» короткими, деловыми e-mail, которые Дэмиен искусно генерировал и отправлял через защищенные сервера, имитируя активность брата.
Но внутри семьи царило молчаливое, обоюдное понимание правды.
Братья знали. Они видели, как он ушел той ночью. Они слышали шепот в теневом мире, который стал громче за эти месяцы: «Принц Ночи» вышел из тени. Мистер «И» более не скрывается. Его железная воля ощущалась в каждом крупном криминальном деле, в каждой подпольной сделке. Он устанавливал новые, жестокие порядки, скупая и подчиняя себе целые империи преступного мира. Его имя произносили с придыханием и страхом, а братья, пуская в ход связи, угрозы и деньги, натыкались на глухую стену. Любой намек на вопросы о нем вызывал у информаторов животный, панический ужас. «Мы не говорим о Принце. Он везде. Он все слышит». Казалось, Тристан намеренно строил вокруг себя неприступную крепость из тьмы и власти, отрезая все пути к старой жизни.
И они знали, что у него была причина. Причина, которая спала в комнате наверху.
Оливия за эти месяцы изменилась до неузнаваемости. Первые недели она провела в своей комнате, в почти кататоническом состоянии, выходя лишь тогда, когда горничная чуть ли не насильно заставляла ее поесть. Она просто хотела забыться во сне, чтобы не чувствовать всесокрушающей боли и вины.
Потом что-то в ней переключилось. Боль не ушла, но превратилась в холодную, стальную решимость. Она словно оделась в панцирь изо льда. Она почти перестала улыбаться. Ее глаза, всегда такие живые и яркие, стали серьезными и нечитаемыми.
Она с головой ушла в работу своего благотворительного фонда «Рассвет надежды», превратив его в образцово-показательную и невероятно эффективную машину по помощи детям из неблагополучных семей. Она проводила на работе по двенадцать часов в сутки, выигрывала гранты, проводила аукционы, лично объезжала подопечные учреждения. Она стала видной фигурой в социальной хронике — прекрасная, холодная, неутомимая Оливия Вандервуд.
Но братья видели сквозь этот лоск. Они видели, как она замирает, случайно услышав его имя. Как ее рука непроизвольно сжимается в кулак, когда мимо проезжает черный «Бентли», похожий на его. Как она избегает комнаты с камином и никогда больше не заходила в его кабинет.
И они видели вторую, тайную цель ее одержимости работой. Используя ресурсы фонда и свои собственные изыскания, она с маниакальным упорством искала любую информацию о Генри Уэйне. Она рылась в архивах, нанимала частных детективов (о которых, конечно, тут же докладывали Дэмиену), пыталась найти ниточку, которая привела бы ее к человеку, разрушившему ее первую семью и отравившему жизнь второй.
Братья пытались говорить с ней, осторожно, обходя острые углы. — Олив, ты слишком много работаешь. Отдохни, — говорил Маркус, пытаясь увлечь ее на курорт. — Дай нам хоть что-то сделать. Дай нам помочь, — предлагал Кассиан, видя, как она тает на глазах. — Он бы не хотел видеть тебя такой, — как-то раз, не выдержав, сказал Джулиан.
На что она лишь поднимала на них свой новый, ледяной взгляд и отвечала односложно: — Со мной все хорошо. Я просто устаю. И уходила, замыкаясь в себе еще больше.
Они понимали. Они видели, что ее боль не утихла. Она трансформировалась. Любовь, тоска, чувство вины и жажда мести сплелись в ней в один тугой, болезненный клубок. Она думала о нем каждую минуту. Его отсутствие не стерло его образ — оно сделало его еще более ярким, идеализированным и мучительным.
И самое страшное было в том, что ее чувства к нему, те самые запретные, сложные чувства, не умерли. Они выросли, окрепли и терзали ее изнутри, пугая своей силой и неизбежностью.
Она ненавидела себя за это. Ненавидела его за то, что он заставил ее чувствовать все это, а потом бросил. И в то же время отчаянно, до боли в груди, хотела, чтобы он вернулся.
Однажды ночью Дэмиен, просматривая данные удаленного доступа к ее компьютеру (он следил за ней, чтобы оберегать от нее же самой), нашел незашифрованный файл. Не дневник. Просто набор дат и один вопрос, повторяющийся снова и снова:
«Сегодня ровно 6 месяцев. Где ты?» «Почему?» «Когда?» «Любишь ли ты меня еще?» «Ненавидишь ли ты меня?» «Вернешься ли ты когда-нибудь?»
Дэмиен закрыл доступ и откинулся на спинку кресла, смотря в потолок. Они все играли в эту игру — в ожидание, в притворство, в надежду. Но где-то там, в тени, их брат вел свою собственную войну. И они не знали, на чьей он стороне и вернется ли он когда-нибудь домой целым — если вообще вернется.
А в своей спальне Оливия смотрела в ночное небо и шептала в пустоту единственное слово, которое стало смыслом ее существования: — Тристан...
И где-то в другом полушарии, в кабинете, расположенном в недрах небоскреба, человек, известный как Принц Ночи, отдавал жестокий приказ, и в его ледяных глазах не было ничего, что напоминало бы того Тристана, которого они когда-то знали.
За эти шесть месяцев Оливия заметила еще одну странность, которая добавляла тревоги в и без того хаотичный узор ее мыслей. Анонимный отправитель, «Воробей», чьи загадочные послания запустили весь этот маховик, бесследно исчез. Ни новых подсказок, ни стихов, ни зловещих предупреждений. Молчание было оглушительным. Как будто тот, кто двигал ими всеми, как пешками, вдруг потерял к игре всякий интерес. Или достиг своей цели. Эта мысль была самой пугающей.
Именно это молчание, смешанное с ее собственным упадком, и заставило Габриэля действовать. Он не мог больше наблюдать со стороны.
——————
Однажды вечером, застав ее бредущей по коридору с папкой бумаг фонда «Рассвет надежды», он мягко остановил ее. — Оливия, нам нужно поговорить.
Она подняла на него усталые глаза. Тени под ними казались фиолетовыми синяками на фоне бледной кожи. — Извини, Габриэль, давай в следующий раз, я очень устала, — она попыталась отойти, натянув на лицо привычную, ничего не значащую улыбку.
— Это все из-за Тристана? — его тихий, но твердый вопрос прозвучал как выстрел в тишине пустого коридора.
Она замерла на месте, будто корнями вросла в паркет. Спина ее напряглась. Все ее попытки казаться сильной, все ледяные барьеры рухнули в одно мгновение. Она медленно обернулась к нему. И он все увидел. Всю боль, все непролитые слезы, все отчаяние, которое она так тщательно скрывала за работой и холодной вежливостью. Ее глаза блестели от влаги, которую она отчаянно пыталась сдержать.
Габриэль вздохнул. Он все знал. Вернее, догадывался. Все братья догадывались о чувствах Тристана, видя, как тот смотрит на нее, когда думал, что никто не видит. Они видели его одержимость, его болезненную, гипертрофированную опеку. Они понимали, что его уход не был простым бегством от проблем. Это был крик души. Но они делали вид, что не замечают, потому что не знали, как с этим бороться.
— Я не давлю на тебя, Оливия, — его голос был мягким, без единой ноты упрека. — Я хочу поговорить с тобой. Я твой брат.
Этого было достаточно. Слезы, которые она сдерживала все эти месяцы, хлынули ручьем. Она не рыдала, не всхлипывала. Она просто стояла и молча плакала, а слезы катились по ее щекам и падали на темное дерево пола.
Габриэль быстро закрыл расстояние между ними и обнял ее. Она не сопротивлялась, просто уткнулась лицом в его плечо, а ее плечи мелко дрожали. — Я знаю, что тебе трудно, — тихо проговорил он, гладя ее по спине. — Я не знаю, что между вами произошло. Но я знаю, что это не твоя вина. Он ушел не из-за тебя. Он ушел потому, что слишком долго был сильным. Он нес всю ответственность за нашу семью на своих плечах. И однажды эти плечи не выдержали.
Его слова нашли отклик в ее душе. Они эхом отозвались в ее собственных недавних размышлениях. Кто-то другой видел то же самое.
— Я хочу, чтобы ты пообещала мне, Оливия, — продолжил Габриэль, осторожно отстраняясь, чтобы посмотреть ей в глаза. — Пожалуйста, хотя бы один день оставь работу. Пойди куда-нибудь с Алисой. Она сходит с ума от беспокойства за тебя. Позволь нам помочь тебе. Хоть чуть-чуть.
Она посмотрела на него, на его искреннее, полное заботы лицо, и кивнула, с трудно сглатывая комок в горле. — Хорошо. Обещаю. Спасибо, Габриэль. Она еще раз, чуть крепче, обняла его, почувствовав мимолетное, но такое необходимое утешение, а затем медленно поднялась в свою комнату.
На этот раз слезы принесли не боль, а странное облегчение. Она была не одна в этой битве. Ее братья были с ней. Они видели. Они понимали. И они не осуждали.
Она взяла телефон. Ее пальцы все еще дрожали, но она набрала сообщение Алисе: «Завтра. Целый день в твоем распоряжении. Только без расспросов. Просто... отвлеки меня.»
Ответ пришел почти мгновенно: «Ура! Уже все планирую! Готовься к дозе безумия и мороженого!»
Оливия слабо улыбнулась, кладя телефон на тумбочку. Впервые за долгие месяцы в ее душе, рядом с болью и тоской, теплился крошечный лучик надежды. Возможно, не все еще потеряно. Возможно, она сможет жить дальше. Не забыв его, но научившись дышать с этой болью.
А в своем кабинете Габриэль, спустившись вниз, отправил в общий чат братьев короткое сообщение: «С ней будет все в порядке. Дал ей передышку. Не давите на нее.»
Они должны были держаться вместе. Ради нее. И в надежде, что однажды их старший брат, каким бы темным путем он ни шел, найдет дорогу домой.