Правосудие зайца

Прошла неделя — неделя чистого ада. Время будто застыло, растянувшись в нескончаемую цепь мучений и унижений. Агнес не собиралась оставаться в стороне — она жаждала мести. Для неё сам факт того, что Сэм всё ещё жив, был личной обидой. Он не имел, по её мнению, ни малейшего права на существование — должен был исчезнуть тогда, в прошлом, навсегда. Но нет, он выжил. И это она не могла простить.

Пока её люди избивали Сэма, сама Агнес не умолкала ни на секунду. Её голос звучал как яд — холодный, злобный, переполненный ненавистью. Она напоминала ему снова и снова, как он разрушил её жизнь своим существованием, кем он был: "ошибкой", "тенью", "грязью, которую не добили". Но Сэм лишь криво усмехался сквозь кровь, замирая в каждом ударе. Потому что в её словах он слышал не силу, а отчаяние.

Ему было почти жалко её — эту женщину, которая пыталась найти смысл в уничтожении того, что не смогла контролировать. Думала, что если сотрёт Сэма в пыль, ей станет легче. Но нет. Ответ всегда был один: уже ничего не изменить. Прошлое вырвалось наружу, и с каждым днём её поражение становилось всё очевиднее. Она опоздала. И теперь всё, что ей оставалось — тонуть в собственных попытках вернуть власть над тем, что давно ушло из-под контроля.

Элизабет почти не трогали. Она была лишь пешкой, приманкой, заманившей троих в ловушку. Себастьян, Декстер — их ждали. А Сэм? Он стал неожиданным бонусом. Подарком, как говорила Ирети. Подарком, от которого они, судя по всему, получали особое удовольствие.

Себастьяну, напротив, физически почти ничего не делали. Зачем? Им доставляло куда большее наслаждение наблюдать, как он ломается, когда боль причиняют не ему, а тем, кого он пытался защищать. Особенно Ли. Особенно Сэму.

Он всё понимал. Он всё чувствовал. И ничего не мог изменить.

Каждый раз, когда Сильвестр медленно, с извращённой сосредоточенностью проводил лезвием ножа по груди Ли, а после вверх к горлу, оставляя тонкую красную линию крови, Себастьян будто снова и снова умирал. Его глаза полыхали болью и яростью, но губы срывали лишь глухие угрозы. Пустые, беспомощные. Слова, которые давно никого не пугали, а лишь развлекали.

Они наслаждались его бессилием.

А он... он клялся, что заставит их заплатить. Лично. До последнего вздоха. До последней капли крови.

Сэм очнулся от ледяного плеска воды в очередной раз. Холод пробрал до костей, промочив насквозь и без того грязную, мокрую одежду. Ночная стужа делала всё ещё мучительнее, каждое движение отзывалось судорогой. На против, на холодном полу, Декстер лежал с обнажённым торсом: бледная кожа, исполосованная синяками и ссадинами, казалась болезненной и измученной. Его худощавая фигура была выставлена напоказ, словно для напоминания Себастьяну, кого он не смог уберечь.

Сэм закашлялся, подался вперёд, сжавшись от холода. Он уже почти не чувствовал страха — тот растворился где-то между бессонными ночами и безостановочными побоями. Удары стали привычными. Они шли один за другим, то в живот, то в лицо. Он научился закрывать глаза и терпеть, будто в этом была какая-то странная медитация.

Но в этот раз было иначе. В этот раз в руке Агнес он увидел нож — блеск стали на фоне мрака. Его тело инстинктивно напряглось, холод отступил, уступая место тревоге.

— Что, Сэм? — с почти детской радостью произнесла она, приближаясь. — Надеялся, что мне будет достаточно просто смотреть, как тебя избивают? Я хочу твоей смерти.

Сэм с трудом поднял голову, кровь сочилась из разбитой губы. Он усмехнулся, выдыхая с хрипом:
— Ты уже не впервые раз говоришь это. За эту неделю я это слышал... ну, слишком часто.

— Поверь, это далеко не последний раз, — её голос стал тише, плотнее, как дым. — Ты будешь умирать медленно. Так медленно, что сам будешь молить о конце.

Она наклонилась ближе, лезвие ножа почти касалось его щеки. Но Сэм, несмотря на истощение, всё ещё мог говорить с дерзостью:
— Уже без чьей-то помощи? Что, нож в руках — и ты вдруг почувствовала себя сильнее?

Агнес тяжело выдохнула, как будто его слова вызывали в ней раздражение не меньше, чем бессилие от собственной ярости.

— Я предпочитаю утонченную работу, Сэм. Искусство, а не грубую силу.

— Знаешь, тебе стоит поработать над техникой, — прошептал он, чуть отстранившись от холодного металла.

И прежде чем она успела снова что-то сказать — он сделал это. Его усмешка дрогнула, и он, собрав остатки силы, плюнул ей прямо в лицо.

Агнес отшатнулась в полном шоке. Плевок размазался по её щеке, и она, растерянно замерев, поспешно начала вытирать лицо ладонью. На мгновение она выглядела не грозной, а жалкой — отравленной собственным отвращением.

А Сэм... Сэм рассмеялся. Громко, искренне, почти по-настоящему. Несмотря на трясущееся тело, боль и холод, он смеялся — с надрывом, с яростью, с горьким удовольствием. Это был его маленький триумф, жалкий, но настоящий. Её лицо — перекошенное, злое — стало лучшей наградой за дни боли.

И пусть это стоило ему новых побоев — в этот миг Сэм почувствовал, что ещё жив.

— Ты пожалеешь об этом, — прошипела Агнес, и в её голосе дрожала ненависть, острая, как лезвие в её руке.

Её лицо исказилось, словно маска сползла, оголяя нечто безумное и уродливое. В следующий миг она вскинула руку и резко провела ножом по лицу Сэма, от брови до щеки. Сэм едва успел зажмуриться, инстинктивно укрывая глаз, но острый край всё же рассёк кожу. Жгучая боль вспыхнула, как огонь, и кровь мгновенно хлынула вниз, обжигая кожу, стекая в угол глаза.

В воздухе раздался испуганный вскрик Элизабет, полный ужаса и бессилия. Но Сэм, несмотря на боль, открыл глаз — израненный, залитый кровью, и, не моргая, уставился на Агнес.

— Довольна, сука? — прохрипел он с мрачной усмешкой, в которой было больше презрения, чем страха.

Кровь почти полностью заполнила его глаз, но он не отводил взгляда. Это был вызов — упрямый, бессмысленный, но такой живой.

— Очень, — прошептала она, и её лицо исказилось в злобной, почти триумфальной гримасе.

Келси лишь усмехнулся сквозь собственную боль. Его взгляд метнулся к Себастьяну, который в немом изумлении смотрел на Сэма, тяжело дыша, как будто осознавая, что даже после всего пережитого тот всё ещё способен сопротивляться. Затем Себастьян перевёл взгляд на Декстера, сжимающегося на полу, как покинутая игрушка. Его состояние было тревожным, Ли слишком многое перенёс, и неизвестно, когда он вновь сможет встать на ноги, хотя бы душевно.

Сегодня Сильвестр не появился как редкая передышка. Но даже без него, после всех пыток, их состояние было почти агоническим.

И вдруг в дверь вошёл один из охранников — нервный, бледный. Он быстро прошептал что-то Агнес, и её выражение изменилось. Напряжение пронеслось по её телу, словно ток. Она резко обернулась к Сэму, и никто не успел ничего понять, как она наклонилась и вонзила нож ему в живот. Быстро, жестоко, без лишнего театра.

Сэм вскрикнул, вдох оборвался на половине, превратившись в хрип. Воздух вышел из лёгких, как из пробитой камеры. Он почувствовал, как острая боль расползается волнами, и тёплая кровь начинает медленно заливать его одежду.

— Уходим, — отрезала Ирети. В её голосе уже не было ни истерии, ни злости — только сталь. Она развернулась и поспешно вышла из комнаты, оставляя за собой капли ужаса.

— Господи, Сэм! — Элизабет, прикованная к месту, не могла ничего сделать, только с ужасом следила, как он теряет сознание.

Сэм застонал, тело дрожало, он не мог сосредоточиться. Всё перед глазами плыло, смешивалось в один кроваво-красный туман. Звук стал глухим, словно через стекло. Он знал: если сейчас сдастся — может быть, уже не очнётся.

— Чёрт... чёрт! — Себастьян в отчаянии дёргал за наручники, которые давно стерли его запястья до крови. Он чувствовал себя беспомощным как никогда. Сердце колотилось от бессилия. Он смотрел, как Сэм захлебывается болью, и не мог ничего сделать.

Сэм из последних сил цеплялся за сознание, прикусывая язык, чтобы не потерять себя окончательно. Мир плыл, качался, боль колола живот, пульсировала в висках, но он не сдавался. Он не имел права.

И вдруг — грохот выстрела. Один, потом второй. Затем крики. Шум борьбы за стеной. Сэм вздрогнул, дыхание сбилось. В ушах звенело, но он различил чей-то смех. Весёлый, холодный, как будто всё происходящее было для кого-то лишь игрой. Потом — тяжёлые, уверенные шаги. Они приближались. Сэм собрал остатки воли и приоткрыл глаза, когда дверь в помещение распахнулась.

Келси вздрогнул, сжав зубы, готовясь к худшему. Но вместо очередного палача он увидел фигуру в проёме — высокую, уверенную, в тени. А затем свет уловил черты лица, и Сэм выдохнул.

Это был... Киллиан.

Он замер в проёме, на мгновение оценивая сцену: окровавленные тела, стонущий Сэм, цепи, кровь... Его лицо дрогнуло. Миг — и он сорвался с места. Подбежал к Сэму, опустился на колени и осторожно коснулся его лица, приподняв голову. Глаза Киллиана были полны ужаса, настоящего, живого — не того холодного безразличия, что привык видеть Сэм.

— Боже... Сэм, — голос Киллиана стал сдавленным, почти неузнаваемым.

Сэм с усилием повернул голову, следуя его взгляду. Там, в дверях, стоял Леонардо Ренди. Чёрт бы его побрал. Киллиан заключил сделку чтобы найти его...

Ренди выглядел удивлённым, но не терял самообладания. Взгляд его метнулся по комнате — на измученного Себастьяна, полуживого Ли, Элизабет. Затем снова на Сэма.

— Выглядите... не очень, — усмехнулся Леонардо, и его голос прозвучал почти спокойно, но с какой-то мрачной горечью.

Не теряя времени, он подошёл к Себастьяну и, выудив из кармана связку ключей, отпер его наручники. Тот, не раздумывая ни секунды, рванулся к Ли. Он опустился рядом, обнял его и прижал к себе, шепча что-то сквозь слёзы, извиняясь, повторяя: «Прости... прости... я рядом...»

Когда Леонардо освободил остальных, Киллиан продолжал держать Сэма, теперь уже прижимая его голову к себе, осматривая рану на животе. Время шло против них.

— Потерпи, мой мальчик... всё закончилось, слышишь? — прошептал Киллиан, гладя его по волосам, будто стараясь удержать его здесь, в реальности, — Всё... всё уже позади...

Он глубоко вдохнул, набирая воздуха в грудь, а потом — строгим, уверенным тоном:
— Сэм, послушай меня. Ты должен лежать спокойно. Лезвие не должно сдвинуться, иначе ты истечёшь кровью. Просто дыши. Я сейчас отнесу тебя к машине, хорошо?

Сэм едва заметно кивнул, больше сил не было. Губы его дрогнули — то ли попытка усмешки, то ли просто реакция на боль. Он доверял Киллиану.

Киллиан, аккуратно и крепко обняв Сэма, приподнял его с пола. Тот застонал, и на его губах выступила кровь, но он не закричал. Его тело было обмякшим, тяжёлым, как мокрая ткань. Киллиан держал его крепко, надёжно, прижимая к себе, как что-то бесценное.

— Дорогу! — рявкнул он, и охранники расступились.

Себастьян, прижав к себе Ли, с мрачной решимостью двинулись следом. Элизабет шла позади, всё ещё в оцепенении, а рядом с ней шел Леонардо, который поддерживал ее за руку. Их взгляды пересеклись. Без слов. В её глазах была благодарность, на что Ренди слегка улыбнулся.

Наконец выйдя на улицу, Киллиан стремительно, но предельно осторожно опустил Сэма на заднее сиденье машины. Действовал насколько осторожно, что боясь даже дыханием задеть рукоять ножа. Всё внутри него кричало, что времени мало, но одно неверное движение — и нож может сыграть роль, которую Агнес, к счастью, так и не довела до конца. Она ошиблась, оставив его в ране. Слишком самоуверенная. И именно эта ошибка могла подарить Сэму шанс.

Шанс, за который Киллиан собирался драться до конца.

Вслед за ними в машину посадили Себастьяна с Ли. Ли прижался к нему, дрожал, как от холода, хотя всё его тело было охвачено жаром — жаром боли, истерики, пережитого. Он рыдал, беззвучно, надрывно, будто вырывая из себя все те эмоции, которые копил долгие, адские дни. Себастьян обнимал его крепко, не отпуская ни на секунду.

Сэм увидел их боковым зрением. И, несмотря на леденящую боль, уголки его губ чуть дрогнули. Это был первый тёплый, человеческий момент за всё это время. Он — выжил. Они — выжили. По крайней мере, пока.

Машина рванула с места. Киллиан сидел рядом, не спуская взгляда с Сэма. В его голосе звучала настойчивая, почти тревожная мягкость.

— Сэм. Говори со мной. Всё что угодно — расскажи. Хочешь, я расскажу, как ты выглядел, когда вломился к нам на склад, как последний идиот? — Он усмехнулся, но глаза оставались серьёзными. — И как после я и заинтересовался тобой.

Сэм моргнул, губы чуть дрогнули в попытке усмешки. Он держался. Из последних сил. Отвечал отрывисто, коротко — но держался.

А Киллиан всё говорил. Не переставая. Голос его был якорем, удерживающим Сэма в этом мире, не давая утонуть в темноте.

Минуты тянулись мучительно. Боль терзала живот, пульсировала, как пожар. Мир перед глазами Сэма плыл, становился расплывчатым, как будто погружённым под воду. Но он всё ещё боролся.

До тех пор, пока машина не свернула к больнице.

Сэм почувствовал, как всё внутри оседает. Как будто тело решило: "Теперь можно". Теперь можно отпустить.

Он резко вдохнул, но воздух не приносил облегчения. Боль накрыла новой волной — такой сильной, что на её фоне он перестал чувствовать пальцы и ноги. Словно само тело стало отдаляться от него, медленно выключаясь.

Киллиан что-то говорил, его голос стал громче, тревожнее.

— Сэм! Эй, держись! Смотри на меня! Потерпи ещё немного, слышишь?

Но веки становились слишком тяжёлыми. Голова бессильно опустилась набок. Голоса начали звучать, как из-за стекла. Свет за окном машины расплылся в неясное пятно.

Тьма подступила не злобно — нет. Она была мягкой, тёплой. Почти желанной. Как спасение от боли, от звуков, от страха. Сэм позволил ей накрыть себя, позволил раствориться в этой пустоте.

И перед тем, как провалиться окончательно, он ещё раз услышал голос Киллиана — срывающийся, отчаянный, почти испуганный:
— Сэм, не смей! Сэм!

Но было уже поздно. Сознание погасло.

Сэм открыл глаза, и внезапно оказался в беседке. Всё было странно тихо, слишком спокойно. Он сидел на деревянной лавке, окружённый легким ветерком и еле слышным шелестом листвы. Мягкий рассеянный свет пробивался сквозь потолок из виноградной лозы, окрашивая всё в теплые золотистые оттенки.

Перед ним, будто всегда был здесь, сидел Грейв. Усталый, но добрый взгляд. Всё тот же строгий силуэт, аккуратная рубашка, и лёгкая, едва заметная улыбка, которую Сэм так редко видел при жизни.

— Сэм, тебе не кажется, что ты зачастил с этими смертельными выходками? — мягко проговорил Грейв и, по привычке, достал из кармана помятую пачку сигарет. — И, кстати... ты начал курить. Потрясающе.

Сэм слабо улыбнулся и потянулся за одной сигаретой, но Грейв, как всегда, вовремя убрал пачку обратно.

— Не бойся, — устало пробормотал Сэм. — Всё равно уже всё решено.

— Вот только кто это решил, Сэм? — Грейв покачал головой и пристально посмотрел ему в глаза. — Ты ведь сам бросаешь игру, когда она только началась.

— Я не бросаю... — тихо сказал он. — Просто... думаю, они справятся и без меня.

— А ты уверен, что потом сможешь с этим жить? Что это чувство, что ты ушёл, бросил их, просто отпустит тебя?

Сэм опустил взгляд. В груди тяжело сдавило, как будто этот вымышленный воздух вдруг стал слишком плотным.

— Нет, — выдохнул он.

— Тогда почему ты мне врёшь? — спросил Грейв, и голос его стал жёстче, будто напоминая, что он всегда умел видеть Сэма насквозь.

— Потому что ты — не настоящий, — прошептал Келси. — Ты всего лишь плод моего воображения.

Грейв чуть наклонился вперёд. Взгляд его стал задумчивым, почти печальным.

— Тогда скажи мне, Сэм... почему ты выбрал именно меня как голос разума? Почему не мать? Почему не кто-то, кого ты любил?

Сэм замер. Он не знал. Не мог найти слов. Лишь хрипло усмехнулся и отвёл глаза.

— Наверное... потому что хотел наказать себя. Добить. И знал, что ты не дашь мне жалости.

Грейв поднялся. Его силуэт отбрасывал длинную тень на светлый пол беседки. Он посмотрел на Сэма в последний раз, взгляд его стал почти отцовским.

— Здесь ты будешь один. Тишина — не всегда утешение. Подумай, Сэм. Хочешь ли ты остаться — или всё-таки выбрать жизнь?

С этими словами он развернулся и пошёл прочь, шаг за шагом растворяясь в окружающем свете. Мир начал мерцать, как распадающаяся иллюзия.

Сэм остался на скамейке, один. Вокруг только ветер, шелест листьев и отзвуки несказанных слов. Здесь было спокойно. Здесь не было боли. Но и никого не было.

А он так больше не хотел.

Он закрыл глаза, в груди вдруг разлилось странное тепло. Решение принялось не словами, а ощущением. Тихим, твёрдым. Он не хотел умирать. Хотел вернуться. Хотел бороться. И Сэм сделал выбор.

Когда Сэм медленно открыл глаза, его ослепил яркий, почти стерильный свет. Больничный безжалостный, холодный, не знающий сочувствия. Он моргнул несколько раз, пытаясь сфокусироваться, и вскоре ощутил тупую боль в животе. Не резкую, но достаточно настойчивую, чтобы напомнить, что он жив.

Он медленно повернул голову. Палата была пустой. Белые стены, приглушённый свет ночи за окном, и только еле слышное пиканье аппаратов, отсчитывающее ритм его сердца, нарушало тишину. В этом звуке было что-то утешающее, словно кто-то всё ещё держит его за руку, не позволяя исчезнуть.

Сэм прикрыл глаза ладонью, тяжело вздохнув. И вдруг, шаги. Тихие, уверенные, тяжёлые. Дверь приоткрылась, и в комнату вошёл Киллиан Ленстон.

Он выглядел измождённым. Глубокие тени под глазами, бледная кожа, словно каждый час без сна осел на его лице тяжёлым грузом. И всё же, увидев открытые глаза Сэма, он позволил себе слабую, почти неуловимую улыбку.

Киллиан подошёл ближе и молча сел рядом. Его пальцы осторожно коснулись щеки Сэма, там, где осталась рана. Прикосновение было удивительно бережным, почти трепетным.

— Ну что, — хрипло проговорил Сэм, — теперь я выгляжу устрашающе?

Уголок губ Ленстона дёрнулся. Он усмехнулся, но в глазах по-прежнему оставалась тень.

— Для меня ты всё равно останешься тем перепуганным мальчишкой, который однажды ввалился на мой склад, — с лёгкой усмешкой ответил он. — И я бы предпочёл видеть твоё лицо без единого шрама. Потому что каждый раз, когда я буду смотреть на него, я буду помнить, что не смог тебя уберечь.

Его голос стал глуше, жестче. Сэм с трудом поднял руку и крепко сжал ладонь Киллиана.

— Ты сделал всё, что мог, — тихо сказал он.

— Этого было недостаточно, — с горечью произнёс Ленстон. — Я должен был сделать больше. Чтобы не видеть тебя снова здесь, под капельницей, со взглядом, который снова прячется от боли.

Сэм только тяжело вздохнул. Он знал — спорить с Киллианом было бесполезно. Этот человек винит себя даже за то, что невозможно предугадать.

— Как остальные? — спросил Сэм, пытаясь сменить тему.

Киллиан кивнул, принимая игру.

— Себастьяну обработали запястья, его уже перевязали. Элизабет осмотрели — говорят, всё не так критично. А вот Декстер...

Он замолчал на секунду, взгляд стал жёстче.

—  Он в таком же состоянии, как и ты. Но к тому же, ему назначили психотерапевта. Врачи говорят — травма серьёзная. И не только физическая.

Сэм кивнул. Он чувствовал, как сдавливает грудь. Мысль о Ли, снова борющемся с последствиями чужой жестокости, была невыносимой.

— Знаешь... — тихо начал он и перевёл взгляд на Киллиана. — Мой отец тоже начал принимать наркотики. Я подумал: если бы мама не ушла... если бы она бросила меня с ним... Был бы я таким, как Ли?

Киллиан замер. Его глаза расширились, в них проскользнула искра ужаса. Он сжал руку Сэма крепче, словно пытаясь удержать его здесь, в реальности, подальше от этой мысли.

— Нет, Сэм. Даже не смей об этом думать, — в его голосе звучала тревога, искренняя, пронзительная.

— А если бы он тоже начал... продавать меня? Чтобы купить ещё один чёртов пакетик?

Слова прозвучали слишком резко, будто сорвались сквозь стиснутые зубы. И после — тишина. Тяжёлая, давящая, как груз на плечах.

— Хватит. — Голос Киллиана стал глухим, наполненным отчаянием. — Это не твоя вина. Ни одна из этих жизней не твоя вина.

Сэм посмотрел на него. Глаза наполнились слезами, и он даже не пытался их сдержать. Всё, что он держал внутри, начало рваться наружу — болезненно, неуклюже, как кровь, которую не остановить.

А Ленстон просто держал его за руку. Молча. Не отстраняясь. Не осуждая. Просто был рядом. И этого сейчас было достаточно.

— Киллиан...  — Сэм заговорил едва слышно, словно боялся, что даже само произнесение этих слов даст им силу. — А если... если Агнес была права? — Его голос дрожал, глаза с трудом открывались от усталости, но прежде чем сомнение успело отступить, он продолжил: — Что, если я мог просто всё оставить? Не трогать это. И тогда все были бы живы...

Слова оборвались, как нить, натянутая до предела. Голос сломался. Слеза, одинокая и тяжелая, скатилась по щеке, оставляя за собой солёную дорожку боли.

Киллиан не ответил сразу. Он посмотрел на Сэма насколько долго, будто хотел вытянуть из него всю эту вину, забрать, поглотить, стереть. Затем его голос стал мягким, почти шепчущим:
— Сэм... Я же сказал тебе. Не думай об этом. Ты не виноват. Никогда не был.

Он аккуратно стер слезу с щеки Сэма, его пальцы дрожали, но прикосновение оставалось тёплым, бережным. Затем он склонился и поцеловал Сэма в лоб, не как командир, не как спаситель. Как человек, для которого он — не просто часть прошлого, а что-то гораздо большее.

— Ты всё делал правильно. Ты хотел знать правду. А путь к правде — он редко бывает чистым. Без жертв, без боли так не бывает.

Сэм сжал губы, в груди закипало. Всё, что он держал внутри, взорвалось вспышкой.

— Но если бы я всё оставил... всё бы было нормально! — выкрикнул он, резко распахнув глаза.

Киллиан застыл. Его взгляд стал тяжёлым, почти металлическим.

— Нормально? — эхом отозвался он. Но это был не вопрос, а вызов. — Ты бы дальше жил, мучаясь вопросом — кто убил твою мать. Смотрел бы на людей, не зная, кто из них лжёт, а кто просто молчит. И знаешь, что было бы? Ничего. Всё бы осталось гнить, как прежде. Ложь, страх, кровь под ковром. А ты бы жил бок о бок с убийцей.

Киллиан замолчал, но потом добавил, тише, опаснее:
— А Агнес, рано или поздно, она бы просто избавилась от тебя. Тихо. Без шума. И проблема для неё была бы решена.

Слова прозвучали, как приговор, но в них не было злости — только горькая правда. И Сэм почувствовал, как эта правда проникает в грудную клетку, прорастает сквозь все сомнения. Он тихо шмыгнул носом, чувствуя, как что-то внутри начинает отпускать. Не всё. Но достаточно, чтобы сделать вдох.

Келси понимал: он изменил многое. Разрушил, но и вырвал наружу то, что слишком долго было спрятано. И теперь, оглядываясь, он знал — думать о том, "что если", уже поздно. Этот путь нельзя было пройти иначе.

И он всё ещё здесь. Жив. А значит, ему нужно идти до конца.

Прошло несколько минут в звенящей тишине. Рука Сэма по-прежнему лежала в руке Киллиана, тёплая, живая — словно единственный якорь в этом стерильном, пустом пространстве. Казалось бы, всё уже было сказано, всё выгорело, но нечто всё ещё жгло изнутри. Сэм чувствовал это, как боль от несказанного, как занозу под кожей.

— Ты заключил сделку с Леонардо, — нарушил он молчание, и голос его прозвучал глухо, как удар издалека. — Хотя сам был против.

Киллиан посмотрел на него, не отводя взгляда.

— Я был против одного: того, чтобы ты продал ему самого себя.

— Он бы так просто не согласился. Ты ему что-то предложил. — Сэм не собирался отступать. В голосе звучало больше, чем просто вопрос — подозрение, беспокойство, почти страх.

Киллиан, как оказалось, тоже не собирался отступать.

— У него убили сына. Думаешь, он бы просто позволил Ирети исчезнуть без последствий?

Сэм замер. Его глаза слегка расширились.

— Значит, ты уже знаешь, что Тайлер был его сыном.

— Сэм, я не идиот, — с тихим смешком ответил Ленстон. — Я умею складывать два и два.

— Тогда тем более, он бы не согласился просто так. Что ты ему пообещал? — Голос Сэма стал более настойчивым.

— Сэм, это не твоя забота. Услуга за услугу, так всегда было, — спокойно, но твёрдо ответил Киллиан.

— Нет. Я хочу знать. Что он захотел?

На этот раз Ленстон нахмурился. Его взгляд стал тяжёлым. Он вздохнул, как человек, который вот-вот скажет нечто, чего говорить не хотел.

— Я сказал, — повторил он жёстче, — что это не твоё дело.

— Киллиан! — В голосе Сэма зазвучало возмущение, почти боль.

— Я сделал это ради тебя, это все что нужно тебе знать,  — сказал он уже тише. И в этих словах было всё. Вес, которого Сэм не ожидал. Честность, от которой перехватывало дыхание.

Сэм приоткрыл рот, словно хотел возразить, но не смог. Эти несколько слов сбили его с ног, вырвали из головы любые аргументы. Он только смотрел, как Киллиан встаёт и направляется к двери.

— Отдыхай, я зайду утром, — бросил тот через плечо.

Но Сэм, словно забыл что значит трезвый ум, внезапно окликнул:
— Бросишь меня одного? — Его голос был нарочито жалобным, почти игривым, но при этом до странного искренним.

Ленстон остановился. Повернулся. Взгляд был прищуренным, недоверчивым, но с каким-то мягким интересом. Он подошёл ближе.

— Ты хочешь, чтобы я остался?

— А есть запрет? — Сэм попытался сохранить невозмутимость, но в груди уже колотилось.

Киллиан только усмехнулся. Он понял игру, но не собирался отступать. Предлагать ему дважды — точно было лишним.

— Конечно нет. Если ты не против... я останусь, — шепчет он, и подходя к койке Сэма, осторожно ложась рядом, на бок, стараясь не задеть подключенные провода. Его рука тянется к лицу Сэма, касается щеки.

Келси слегка покраснел. Киллиан вот так принял его предложение, но Сэму нужно было думать дважды.

— Идиот, — пробормотал Келси, пытаясь отвести взгляд, но не двигаясь.

— Думаю, я прощу тебе это, — с лёгким смешком ответил Ленстон.

— Какая честь, спасибо, — язвительно буркнул Сэм.

— Не огрызайся, парень. Сам просил, а я просто исполнил просьбу, — хмыкнул Киллиан, и закрыл глаза, будто это было для него самым естественным делом в мире.

Сэм хотел было что-то ещё сказать, но замолчал. Что бы он ни произнёс — это разрушило бы момент. Вместо этого Сэм просто нашёл его руку и переплёл их пальцы.

Сюрреализм ситуации витал в воздухе, почти как запах антисептика. Но это было действительно. И странным образом — правильно.