4:30

Дом был старый, облупленный, с деревянными ставнями, которые давно никто не закрывал. Окна тянулись узкими щелями, как глаза усталого человека, и казалось, что за ними кто-то следит. Я постояла у двери, прислушиваясь. Тишина. Только где-то наверху скрипнула половица.
Я подняла руку, постучала.
Долгое молчание. Потом — тихие, медленные шаги. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в проёме показался глаз — тёмный, уставший, настороженный.
— Вы... из полиции? — голос был хриплый, словно она давно не разговаривала.
— Нет, — я слегка замялась. — Но я пришла по поводу того мужчины... с крестиком.
Тишина растянулась, а потом дверь чуть шире открылась. Женщина была худой, с серыми волосами, собранными в узел, и морщинами, которые, казалось, вырезала сама боль. Её глаза — глубокие, выцветшие — смотрели так, будто она уже давно не ждёт ничего хорошего от мира.
— Заходите, — сказала она, но голос был тихим, почти неохотным.
Внутри пахло влажной тканью, старым деревом и чем-то тяжёлым, металлическим. Комната была почти пустая: стол, два стула, книжная полка с редкими книгами, на стене — часы без стрелок. Я заметила, что стрелки лежат рядом, на полке, пыльные.
Она жестом предложила сесть.
— Вы видели его? — я не могла ждать.
Она медленно кивнула.
— Да. Ночью. На пристани, в начале июня. Я возвращалась с рынка, и он... просто стоял, смотрел на воду. В руках держал этот крестик.
Моё сердце болезненно дернулось. Я наклонилась ближе.
— Он что-то сказал?
Женщина опустила взгляд.
— Он сказал: «Если увидите её... отдайте это». Я спросила: «Кому?» Он ответил: «Она поймёт».
Внутри у меня всё сжалось, дыхание стало коротким.
— Вы не спросили, кто он?
— Я узнала его, — тихо произнесла она, словно боялась, что её слова кто-то ещё услышит.
— Когда?
— Два года назад. В ту ночь, когда он умер.
Слова ударили в меня, как холодная вода.
— Расскажите.
— Я жила тогда в Петербурге, у сестры, — продолжила она. — Мы возвращались домой и шли мимо того моста. Я видела, как он толкнул девушку в сторону, а потом... всё обрушилось. И ещё... — она замялась, и я почувствовала, что в ней идёт борьба, — я видела мужчину в тени. Высокий, в тёмной куртке. Он держал что-то в руках. Я думала — телефон. Но теперь... думаю, это было оружие.
В горле у меня пересохло.
— Почему вы не пошли в полицию?
Её взгляд метнулся к двери, словно она проверяла, закрыта ли она.
— Потому что через неделю мне подбросили письмо. В нём была только одна фраза: "Молчи, если хочешь жить".
Я представила, как она нашла это письмо — одна, в таком же тихом доме, с часами без стрелок и окнами, которые глядят в пустоту. Меня передёрнуло.
— И вы молчали всё это время?
— А вы бы не молчали? — в её голосе появилась горечь. — Вы думаете, я не хотела сказать? Что мне было легко жить с этим? Каждый раз, когда я открывала рот, я слышала шаги за дверью. Видела тени у окна. Ощущала, как кто-то дышит в затылок... И никто бы мне не поверил.
Я хотела возразить, но в этот момент что-то глухо ударилось в окно.
Мы обе вздрогнули.
Женщина встала, подошла и приоткрыла штору. Лицо её побледнело, а руки слегка дрожали.
— Что там? — спросила я, но она не ответила.
Я подошла сама. На подоконнике лежал маленький сложенный листок. Снаружи на нём было моё имя.
Пальцы похолодели. Я взяла записку, развернула.
Внутри — всего две строчки:
"Ты пошла по ложному следу.
Завтра в 4:30 — старый маяк."
Слова будто были вырезаны в бумаге, а не написаны — почерк твёрдый, резкий, как царапина на стекле.
— Это... похоже на почерк того, кто написал вам угрозу? — спросила я, чувствуя, как сердце бьётся в висках.
Она кивнула, но лицо её стало ещё бледнее.
— Только есть одна проблема, — прошептала она. — Этот человек умер. Полтора года назад.
Я уже хотела спросить, как это возможно, но в этот момент из-за двери раздался тихий, медленный скрип, будто кто-то осторожно повернул ручку.
Мы обе замерли.
Я почувствовала, как холодок пробежал по спине. Воздух стал густым, как перед грозой.
И в голове пронеслось: Если этот человек мёртв... то кто сейчас за дверью?