Иной среди Героев

Оставшиеся дни: 5.

Цифра горела на внутреннем экране сознания, как предупреждающий индикатор перегрева. Пять суток. Сто двадцать часов. Семь тысяч двести минут. До того, как система Юэя проглотит очередную партию сырья и выдаст на выходе либо героев, либо отходы. Я намеренно относил себя ко второй категории – общеобразовательный курс был логичной утилизацией беспричудного аналитика. Но даже отходам требовалось пройти фильтр. И этот фильтр я превратил в единственную точку опоры за год.

Год.

Слово казалось слишком коротким для той пустоты, что раскинулась между «тогда» и «сейчас». Между крышей школы, где я оставил Изуку с его обугленной надеждой и моей собственной предательской виной, и вот этим столом. Между зелеными глазами, полными недоумения и боли, и этими конспектами, испещренными холодными формулами, тактическими схемами и списками известных причуд выпускников Юэя за последнее десятилетие.

Год я превратил себя в машину. Цель: экзамен. Функция: поглощение, обработка, воспроизведение информации. Топливо: дешевый кофеин в таблетках, еще более дешевый рамен, редкие уколы трехчасового сна, если везло, и собственное упрямство, выжигающее все остальное.

Дом – бункер. Комната – командный центр, заваленный бумажными крепостями из конспектов. Стены – карты маршрутов патрулирования известных героев Мусутафу (анализ зон их внимания = потенциально безопасные пути для перемещения беспричудного). Окно – иллюминатор в чужой мир, который я редко открывал. Выходы – строго по необходимости. Минимум. Магазин. Аптека. Поликлиника (один раз, когда температура перевалила за 39, и мать, наконец, вытащила меня из бункера силой).

Тренировки? Не геройские прыжки. Выносливость. Скорость реакции. Базовая самооборона. Все, что можно накачать в тощее, вечно недосыпающее тело четырнадцатилетнего подростка без фокусов. Упражнения в четыре утра, когда город только затихал, а мозг был еще относительно подвижен после короткого сна. Пот – соленое напоминание о биологической слабости. Дрожь в мышцах – сигнал о необходимости следующей порции кофеина.

Учеба – фронт основной. Математика, физика, химия – острые скальпели, которыми я вскрывал логику мира. История геройства – изучение паттернов успеха и провала, системных ошибок и пиар-конструкций. Языки – инструменты доступа к данным. Анализ спасательных операций – поиск слабых звеньев в цепи, точек, где даже беспричудный мог бы в теории внести коррективы. Я выжимал из учебников, баз данных, старых записей теленовостей все, что могло стать моим оружием. Моей заменой причуде.

Сон… Сон был врагом. Потерей драгоценного времени. Непроизводительными затратами. Я дробил его на уколы по 20-30 минут, втиснутые между блоками информации. Спал сидя за столом, лицом на раскрытой книге, просыпаясь от судороги в шее и кислого вкуса во рту. Три часа подряд? Это была роскошь, доступная раз в неделю, и то под гнетущим взглядом матери, в чьих глазах читалась смесь тревоги и полного непонимания. «Солнышко, ты сгоришь…» – ее слова. Я не горел. Я методично превращался в пепел, кирпичик за кирпичиком, чтобы сложить из него мост через пропасть экзамена.

И вот осталось пять дней. Индикатор «перегрев» мигал уже не только в сознании. Руки дрожали едва заметно, но постоянно – даже сейчас, когда я пытался водить ручкой по полю конспекта по кинетике причуд. Буквы плыли, сливались. В голове стоял гул – не мыслей, а фонового шума усталости. Глаза резало, как будто в них насыпали песка. Каждый вдох давался с усилием, словно грудная клетка была закована в ржавые латы.

Я сглотнул. Горло пересохшее. Взгляд упал на пустую кружку – памятник последней порции растворимого кофе, выпитой час назад. Желудок, давно забывший ощущение сытости, подал тихий, но настойчивый сигнал. Спазм. Пустота. Требуется топливо.
Обычная проверка холодильника была ритуалом отчаяния. Я знал, что там ничего нет. Знание не остановило меня. Я поднялся со стула – тело отозвалось скрипом суставов и волной легкого головокружения. До кухни – семь шагов. Каждый казался длиннее обычного.

Дверца холодильника открылась с тихим шипением. Внутри – стерильный холод и… пустота. Полки сияли неестественной чистотой. Только бутылка с застоявшейся водой да забытый пакетик соуса на дверце. Ни крошки. Ни намека на что-то съедобное.

Раздражение, острое и жгучее, кольнуло под ребра. Не на мать (она работала до ночи). Не на себя (я контролировал график закупок, но сбой был неизбежен). На биологию. На эту навязчивую, примитивную потребность, которая отрывала меня от работы в самый критический момент. Патологическая слабость конструкции.

Логика, с трудом пробиваясь сквозь туман усталости, выдала единственное решение: "Топливо. Источник: магазин. Расстояние: 350 метров. Время: 02:18. Риск..." Риск? Мозг отказался анализировать дальше. Оценка угроз требовала ресурсов, которых не было. Оставалось простое, животное: Еды. Сейчас.

Я повернулся от зияющей пустоты холодильника. Предстояло выйти в ночь. Последнее, чего мне хотелось. Но машина требовала топлива. И я, ее изношенный оператор, покорно двинулся к выходу.

Движения были механическими, лишенными обычной расчетливой плавности. Я толкнул входную дверь – скрип петей прозвучал невыносимо громко в ночной тишине. Холодный воздух ударил в лицо, но не освежил, лишь добавил мути в и без того мутное сознание.

Дорога до Конбини превратилась в преодоление болота. Ноги подворачивались на ровном месте, город вокруг был не фоном для анализа, а калейдоскопом размытых огней и гудящей пустоты. Тени от фонарей тянулись слишком длинно, пугающе, но страха не было. Не до него. Сосредоточиться было не на чем, кроме тяжести в ногах и ноющего вакуума под ребрами. Еда. Просто еда.

Магазин встретил меня слепящим неоновым ножом в глаза. Я зажмурился, едва переступив порог. Воздух внутри был спертым, пахло пластиком, чипсами и чем-то сладковато-приторным. Сонный кассир, парень лет двадцати, не отрываясь от экрана телефона, что-то жевал. Мир сузился до полок. Я поймал себя на том, что тупо стою посреди прохода, забыв, зачем пришел.

Топливо... Практичное... Калории...
Руки сами потянулись к знакомому – пластиковый контейнер с холодным карри-рисом (быстро, калорийно, не надо готовить), шоколадный батончик (сахар для мозга), бутылка воды. Элементарный набор. Я двинулся к кассе, почти волоча ноги.

И тут почти наткнулся на него.

Он стоял в тени у стойки с энергетиками, прислонившись к ней, как к последней опоре. Высокий, но как-то... сгорбленный изнутри. В темной, потертой куртке с поднятым воротником. Сначала я заметил только руку – длинные пальцы нервно теребили край воротника, прикрывавшего шею. На тыльной стороне ладони и запястье – шрамы. Не царапины. Старые, неровные, мертвенно-фиолетовые на фоне обычной кожи, как куски грубо вшитой ткани. Они мерцали в тусклом свете витринного холодильника.

Я замер, не отрывая мутного взгляда от этих шрамов. Мозг, как заржавевший механизм, попытался зацепиться: Ожоги? Холод? Хирургия? Но мысли распадались, не успев сформироваться.

Он поднял голову. Синие глаза. Не яркие, не ледяные – потухшие. Глубоко запавшие, с тяжелыми веками и темными кругами под ними, как отпечаток такой же долгой и бессмысленной ночи. В них читалась не злоба, а глубокая, всепоглощающая усталость и раздражение. На меня.

– Слепой, что ли, пацан? – Его голос был хриплым, содранным, как наждак по дереву. Без злости. Только бесконечная усталость. – Или просто вырубился на ходу?

Я медленно перевел взгляд с его шрамов на лицо. Фокусировка давалась с трудом. Черные, растрепанные волосы. Резкие скулы. Бледная кожа. И эти синие бездны глаз, в которых отражался такой же выжатый лимон, как я. Тоже... кончился... – пронеслось в голове обрывком.

– Эээ...? – мой собственный голос прозвучал тихо, сипло, нечленораздельно. Я попытался собрать мысли в кучу. – Простите... – выдавил я, больше по инерции. Вежливость. Автоматизм.

Он прищурился, взгляд скользнул по мне – от моих, наверное, таких же запавших глаз, до дрожащей руки, сжимавшей пакет с едой. Что-то в его взгляде смягчилось, но не стало теплее. Скорее, узнавание. Узнавание своего отражения в другом сломанном механизме.

– Фух... – он фыркнул, коротко и беззвучно, отводя взгляд. – Беги домой. На улице ночь – не для зомби.

Он повернулся к стойке, демонстративно показывая спину. Силуэт в потертой куртке, острые плечи, темные волосы, мерцающие шрамы на сжатой кулаком руке... Все это слилось в один резкий, неотфильтрованный образ в моем уставшем мозгу. Слова вырвались сами, прежде чем я успел их осознать, тихим, сиплым бормотанием, но достаточно четко:

– Выглядите... круто. Со шрамами. Сильно.

Мгновение тишины. Только гудение холодильников. Я сам замер, ощущая, как горячая волна глупого стыда поднимается к щекам. "Что?! Зачем я это сказал?! Идиот. Контроль... Где контроль?!" Мысли метались в панике. Это была чистая, неконтролируемая реакция истощенной нервной системы на что-то резко выделяющееся из фона. На его стихийную, разрушенную, но неоспоримо мощную эстетику. Я бы подумал это. Но никогда не сказал вслух. Никогда.

Мужчина очень медленно обернулся. Не полностью. Только голова. Его синие глаза прищурены, смотрят на меня поверх плеча. В них не было ни злости, ни интереса, которые я ожидал. Был ледяной, безразличный скепсис. Как будто он рассматривал особенно тупого жука.

– Круто? – он повторил мое слово, растягивая его, вкладывая в него всю возможную язвительность. Голос все еще хриплый, но теперь в нем проснулась едва уловимая опасность. – Это что, новый способ подлизаться, пацан? Или просто мозги уже в кисель превратились? – Он фыркнул, коротко и презрительно. – Беги. Пока я не решил проверить, насколько "круто" твое лицо после встречи с асфальтом.

Стыд от моей дурацкой фразы мгновенно сменился ледяным шипом ярости. Усталость? Да. Истощение? Безусловно. Но позволить трепаться с собой как с дворнягой? Нет. Даже сейчас. Особенно сейчас. Язвительность Бакуго хоть была частью знакомого ада. Этот тип... он был чужой. И его тон, этот усталый презревший снобизм, резал глубже, чем прямая угроза.

Я поднял голову. Не резко. Медленно. Веки тяжелые, но взгляд, который я впил ему прямо в синие глаза, был пустым и острым, как осколок льда. Ни страха, ни паники. Только чистое, немое презрение. Я держал этот взгляд две, три секунды – вечность в тишине магазина, нарушаемой только гудением холодильников.

Затем мой голос, тихий, сиплый, но абсолютно ровный, без тени дрожи, разрезал воздух. Всего несколько слов. Выбранные не умом, а инстинктом, бьющим в самую больную точку:

– Ваши шрамы кричат громче угроз.

Никаких объяснений. Никаких оправданий. Просто констатация. Жестокая. Точно в цель. Я видел, как его зрачки – на миг – резко сузились. Не от гнева. От неожиданности. От острого, леденящего укола туда, где пряталась его собственная, вечно кровоточащая ярость на мир, на себя, на эти самые шрамы. В его синих глазах мелькнуло нечто – не ярость, а почти шок. Как будто его оглушили.

Я не стал ждать, пока он опомнится. Не стал ждать ответного удара – словесного или физического. Развернулся с той же медленной, почти небрежной сноровкой, с какой поднял голову. И пошел к выходу. Шаги были тяжелыми, ноги еле слушались, но спина была прямой, плечи – расправленными. Я уходил. Не потому, что боялся. Потому что сказал все, что стоило сказать. Потому что его реакция – этот миг немого шока – уже была победой.

За спиной – тишина. Гул холодильников. И... ощущение. Не звук, не движение воздуха. Давление. Тяжелый, пристальный взгляд, впившийся мне в спину. Гораздо острее, чем до моей реплики. Без усталой насмешки. Без раздражения. С чистым, холодным, пробудившимся интересом. Как хищник, учуявший не страх, а что-то странное, не укладывающееся в схему.

Я толкнул дверь. Холодный воздух ударил в лицо. Я не обернулся. Стыд за свою первую дурацкую фразу смешался с адреналином и ледяным удовлетворением. Я сказал. Он услышал. Но это удовлетворение было хрупким. Он запомнил. И теперь этот взгляд, этот интерес, висел на мне незримой тяжестью.

Мысль о долгой дороге домой... теперь казалась не просто горой, а минным полем. Но альтернатива... Парк. Скамейка. Ближе. Сейчас же. Потребность в остановке перевесила паранойю. Я свернул в переулок, чувствуя, как последние капли адреналина уходят, оставляя только свинцовую усталость и тревожный зуд между лопатками от того незримого взгляда.

Я свернул в ближайший переулок, ведущий к маленькому скверу. Темнота сгустилась. Фонари здесь горели редко. Я шел, почти не видя дороги, спотыкаясь о неровности тротуара. Сердце колотилось неровно, в висках пульсировала тупая боль. В глазах периодически темнело.

Вот и сквер. Парк – громко сказано. Клочок уставшей травы, пара чахлых деревьев и скамейка. Она была старой, железной, холодной. Но для меня в тот момент она выглядела раем.

Я почти рухнул на нее. Пластиковый контейнер с карри выскользнул из пакета и упал на колени. Я судорожно вскрыл его, впившись в еду вилкой. Жевал. Без вкуса. Без удовольствия. Процесс. Топливо. Запил водой. Глоток, другой...

Рука с бутылкой вдруг обвисла. Вес стал непосильным. Голова запрокинулась на холодную спинку скамейки сама собой. Глаза слипались, несмотря на все усилия. Туман накатывал волной, густой и неодолимой. Я попытался бороться, дернулся всем телом, но...

Тьма.

Сон был не сном. Это было полное отключение. Без сновидений. Без ощущения времени. Просто ничто. Глухое, черное, безвоздушное ничто, куда рухнуло мое изможденное сознание. Я не спал. Я отсутствовал.

И не видел пары синих глаз, наблюдавших за мной из тени деревьев. Глаз, в которых потухшая усталость вдруг сменилась пристальным, острым интересом.