Иной среди Героев

Дверь. Простая, деревянная, с потертой краской и знакомой табличкой «Мидория». Она была барьером. Не физическим – тонкий слой дерева и ДВП. Ментальным. Эмоциональным. Годом молчания и сознательной дистанции, которую я сам выстроил кирпичик за кирпичиком.

Я стоял в полумраке вечернего подъезда, чувствуя, как холодная штукатурка стен давит на спину сквозь ткань куртки. В руках – букет. Голубые гортензии. Неброские, холодных оттенков, как мои слова на крыше тогда. Но живые. Хрупкие. Как надежда, которую я разбил, но которую он, вопреки всему, сумел сохранить и пронести через ад экзамена. Он поступил. Геройский курс. Своим путем. Без меня.

Мысль вызвала странный спазм под ребрами. Не боль. Не радость. Глубокое, вибрирующее удовлетворение. Как когда сложный расчет, в котором ты не был уверен, вдруг подтверждается практикой. Его потенциал был реален. И он доказал это.

Букет казался нелепым в моих руках. Тяжелым. Я не дарил цветов. Никогда. Это был жест из другого мира – эмоционального, открытого, того, в котором жил Изуку. Мой мир был системой, анализом, холодным расчетом. Цветы не вписывались. Но… они были нужны. Материальным знаком. Подтверждением того, что я знаю. Что вижу. Несмотря на стену между нами.

Постучать? Войти? Увидеть его лицо? Зеленые глаза, которые наверняка расширятся от неожиданности, а потом… что? Обида? Растерянность? Смутная надежда, которую мне придется снова разбить? Нет. Я не мог. Не имел права. Не после того, как сам выставил его за дверь своей жизни словами «это необходимость». Я разрушил мост. Теперь мог лишь наблюдать с другого берега. Бросать весточки в бурную реку.

Я присел на корточки, поставив букет аккуратно на чистый, но потертый коврик перед дверью. Голубые шапки цветов мягко колыхнулись. Запах – свежий, чуть терпкий – ударил в нос, резко контрастируя с запахом пыли и старого дерева в подъезде. Я достал из внутреннего кармана куртки конверт. Простой, белый. На нем – только имя: Изуку Мидория. Ни обратного адреса. Ни подписи.

Год его титанических усилий, о которых я знал лишь по обрывкам слухов и наблюдениям издалека. Его слезы над обугленным блокнотом. Его упрямая вера, которая оказалась сильнее моей отстраненности. Его победа, одержанная вопреки Бакуго, вопреки системе, вопреки… мне.

Я вложил конверт между стеблями, чтобы он не упал. Бумага белела на фоне синих соцветий. Как страница из его старого блокнота, выброшенная в окно и найденная в пепле. Круг замкнулся. Он смог.

Я замер на мгновение, глядя на дверь. Где-то за ней – его мир. Запах домашней еды Инко-сан, возможно, звуки геройских новостей по телевизору, стопки новых тетрадей для анализа… И он сам. Зеленоволосый, вечно что-то бормочущий, полный нерастраченной веры в добро. Мой лучший друг. Которого я оттолкнул, чтобы, как я тогда искренне верил, сделать сильнее. И который, черт возьми, действительно стал сильнее. Без меня.

Гордость? Да. Острая и чистая. Гордость за его упрямство, за его доброту, которая оказалась не слабостью, а броней. И… стыд. Тупой, ноющий. За свою жестокость на крыше. За этот год пустоты. За то, что сейчас я не могу постучать, не могу сказать это лично, не могу увидеть его улыбку. Я обрек себя на роль тени в его истории. И теперь должен играть ее до конца.

Я резко выпрямился. Шаги внизу по лестнице – соседи. Пора уходить. Я не оглянулся. Повернулся и зашагал к лестничной клетке, шаги гулко отдаваясь в тишине подъезда. Спускаясь, я представлял, как он откроет дверь. Увидит цветы. Распахнет конверт. Что он почувствует? Радость? Недоумение? Горечь? Неважно. Я сделал то, что должен был. Признал его победу. На расстоянии. Как и положено тени. Как и положено мне.

Тихий звонок в дверной звонок квартиры Мидория – мой последний жест перед тем, как раствориться в вечерних улицах. Я не стал ждать, пока откроют. Я уже знал, что за дверью лежат голубые гортензии и белый конверт. Моя весточка. Мое поздравление. Мое молчаливое "прости" и "я знаю". Для нас обоих этого пока достаточно. Система – его поступление, моя дистанция – работала. И в этом холодном знании была своя, горькая, но неоспоримая правда.

*****

Дверь квартиры Мидория открылась с тихим скрипом. Изуку выглянул в подъезд, на лице – привычная смесь усталости после долгого дня и легкой тревоги. Кто звонил? Никого. Пустота. Он уже собирался закрыться, пожав плечами (возможно, дети баловались?), когда взгляд упал вниз.

На потертом коврике лежал букет. Неяркий, но невероятно нежный. Шапки голубых гортензий, будто собранные из прохладного неба и морской пены, тихо светились в полумраке подъезда. Изуку замер, глаза округлились от чистого недоумения. Кто? Зачем ему цветы? Его первая мысль – ошибка адреса. Но что-то заставило присесть, осторожно взять прохладные стебли в руки. И тогда он увидел белый конверт, скромно пристроившийся между цветами.

Сердце Изуку екнуло, а потом забилось с бешеной силой, едва не выпрыгивая из груди. Он узнал этот почерк. Четкий, аккуратный, без лишних завитушек, как схемы в учебнике. Каждый штрих был знаком до боли. Кайто Хосино.

Воздух вырвался из легких тихим "Ах...". Пальцы, только что державшие цветы, слегка задрожали. Он прижал букет к лицу, глубоко вдохнув. Свежий, чуть терпкий аромат гортензий заполнил ноздри, смешавшись с запахом бумаги конверта. На его щеках вспыхнул яркий румянец, а на губы сама собой легла блаженная, широкая, чуть растерянная улыбка. Кайто-кун... Он помнил. Он...

– Изуку? Кто там? – донесся из квартиры голос Инко.

– Н-никто, мама! – Изуку вскочил, пряча букет за спину, как драгоценную тайну. – Просто... почта! Я сейчас!

Он быстро заскочил внутрь, притворил дверь и, не задерживаясь на кухне, стрелой помчался в свою комнату, крепко прижимая цветы к груди. Сердце все еще бешено колотилось. В комнате он бережно поставил гортензии на стол, прямо перед геройским плакатом. Голубые оттенки чудесно сочетались с зеленью его волос в отражении зеркала. Но его взгляд уже был прикован к конверту.

Пальцы слегка дрожали, вскрывая его. Внутри – всего один небольшой листок. Ни приветствия, ни подписи. Только несколько строк, выведенных тем же безошибочно узнаваемым почерком:

«Изуку,

Узнал о твоем зачислении на Геройский курс. Это закономерный результат твоих усилий. Ты доказал свою точку. Сильно.

Я... рад за тебя. По-настоящему.

P.S. Пожалуйста, никому не рассказывай об этом письме. Особенно о цветах. Это... неловко.»

Изуку прочитал. Потом еще раз. Медленно. Каждое слово. "Рад за тебя. По-настоящему." Фраза ударила теплом прямо в грудь, сильнее, чем любая похвала от Всемогущего. А этот P.S. – "неловко"... В воображении сразу всплыл образ Кайто-куна, его обычно бесстрастное лицо, слегка искаженное смущением при мысли, что кто-то узнает о его сентиментальном жесте. Изуку не смог сдержать тихий смешок, смешанный с комком в горле. Даже после года молчания, после той страшной сцены на крыше, Кайто оставался... Кайто. Его странным, загадочным, невероятно сдержанным, но – как теперь снова стало ясно – его лучшим другом.

Он опустился на стул перед столом, все еще держа в руках листок. Его пальцы осторожно провели по чернильным строчкам, будто пытаясь ощутить присутствие того, кто их написал. Голубые гортензии тихо пахли рядом. Год одиночества, тяжелых тренировок, страха и сомнений – все это на мгновение отступило перед этим простым знаком внимания. Перед этими словами.

Изуку улыбнулся снимку Всемогущего на стене, потом перевел взгляд на цветы и на письмо. В его зеленых глазах светились не только радость, но и глубокая, тихая благодарность.

– Я тоже рад, Кайто-кун, – прошептал он, настолько тихо, что слова растворились в воздухе комнаты. – И... я скучал. Очень.

Он аккуратно сложил письмо, спрятал его в самую надежную папку с геройскими анализами и снова уткнулся носом в прохладные лепестки гортензий, вдыхая аромат неожиданного, такого нужного примирения и надежды. Система, как любил говорить Кайто, иногда давала сбои. Но сегодня она сработала идеально.

*****

Луна заглядывала в окно, заливая комнату Изуку серебристым светом. Он лежал на спине, руки за головой, и смотрел в потолок, где тени от веток за окном рисовали неуловимые узоры. Рядом на тумбочке, в простой стеклянной вазочке, стояли голубые гортензии. Их прохладные оттенки казались еще глубже в лунном свете, а легкий, терпкий аромат витал в тихом воздухе комнаты, смешиваясь с запахом страниц новых геройских тетрадей.

Он помнил. Он помнил, что я их люблю.

Эта мысль снова и снова кружилась в голове Изуку, теплая и щемящая. Кайто-кун, всегда такой расчетливый, сдержанный, почти недоступный… купил ему цветы. Не просто "поздравляю", а что-то личное. Значимое. И эти слова в письме… "Я... рад за тебя. По-настоящему". Признание. Редчайшее, как солнечное затмение, от Кайто.

Изуку перевернулся на бок, лицом к цветам. Он протянул руку, осторожно коснулся прохладного, бархатистого лепестка. Вспомнил, как Кайто стоял тогда на крыше – прямой, холодный, отрезавший их дружбу словами, которые резали как нож. Вспомнил боль, пустоту, слезы. Но сейчас, глядя на эти гортензии, он вдруг поймал себя на мысли: а что, если за той ледяной маской что-то было? Что-то, чего он раньше не видел или не смел увидеть?

Он закрыл глаза, и перед ним встал не аналитик, не стратег, не "тень". Встал Кайто Хосино. Его бело-черные волосы, всегда чуть небрежные. Его серые глаза – обычно такие отстраненные, но иногда, очень редко, в них мелькало что-то... теплое? Заинтересованное? Когда Изуку увлеченно рассказывал о новой геройской тактике. Его голос – ровный, но становившийся чуть ниже, мягче, когда он объяснял Изуку сложную задачку, терпеливо, без насмешек. Его руки – длинные пальцы, перебирающие страницы книги или чертящие четкие схемы в блокноте Изуку... до того, как Бакуго уничтожил его.

В груди у Изуку что-то екнуло. Не просто радость от примирения. Не просто благодарность. Что-то... большее. Теплая волна разлилась от сердца, окрасив щеки румянцем даже в темноте. Он прижал ладонь к груди, чувствуя, как бешено стучит сердце.

Нравится.

Слово всплыло само, тихое и ясное. Не "уважает", не "ценит как друга". Нравится. Как нравится его улыбка (редкая, едва уловимая). Как нравится его спокойствие, его ум, его… его внимание. Даже когда он отдалился, Изуку всегда чувствовал – Кайто наблюдает. Интересуется. Заботится?

Мысль обожгла. Он открыл глаза, уставившись в потолок с новым, почти пугающим осознанием. Разве так думают просто о друге? Разве сердце колотится так при мысли о друге? Разве цветы от друга вызывают такой прилив нежности и смущения, что хочется спрятать лицо в подушку?

Он снова посмотрел на гортензии. Голубые. Цвет верности и постоянства чувств. Неужели Кайто знал? Значение? Или просто выбрал их потому, что Изуку любил их с детства? А если знал... то что это значило?

Изуку перевернулся на спину, закинув руки за голову. В голове был хаос. Радость от письма и цветов смешивалась с паникой от нового чувства. Он всегда восхищался Кайто. Всегда чувствовал себя рядом с ним… защищенным? Понятым? Но теперь это восхищение обрело новые, тревожные и одновременно сладкие оттенки. Он ловил себя на мысли, как бы выглядел Кайто в форме Юэя. Как звучал бы его голос, если бы он сказал что-то не аналитическое, а... личное. Если бы он улыбнулся по-настоящему, широко.

— "Мне нравится Кайто-кун." — Признание, сделанное мысленно в тишине ночи, заставило его сглотнуть. Это было страшно. Непредсказуемо. Кайто был стеной, загадкой, человеком систем и дистанций. Что, если он испугается? Оттолкнет снова? Насмешкой или холодным логическим разбором "нецелесообразности" таких чувств?

Но глядя на голубые шапки цветов, ловя их тихий аромат, Изуку чувствовал и робкую надежду. Цветы были жестом. Жестом, выходящим за рамки расчетов. Значит, за стеной что-то было. Что-то живое. Возможно... даже что-то, способное ответить?

Он повернулся к гортензиям, уткнувшись носом в прохладные лепестки, и шепнул в темноту, так тихо, что услышали только цветы и луна:

— Я не просто скучал, Кайто-кун... Я... я так рад, что ты вернулся. Пусть даже вот так.

И сердце его билось уже не только от страха перед будущим в Юэй, но и от нового, огромного, трепетного чувства, расцветшего в нем, как эти голубые гортензии, подаренные самым важным человеком.