ненавижу тебя.
Ноги горели огнём — как будто не мышцы, а пульсирующее пламя. После очередного круга силовых упражнений тело отзывалось тупой болью на каждый шаг. Капли пота стекали по лицу, щекотали кожу, забирались в воротник и заставляли морщиться от раздражения. Спина, руки, ноги — всё было мокрым, будто вытащили из реки, а не прогнали бегом под палящим солнцем. Просто ещё одна тренировка. Просто обычная физподготовка.
— Кульгавая, соберись! — голос тренера прорезал воздух, как крик хищной птицы. — Чё ты как тряпка?!
Состояние оставляло желать лучшего. С вечера, после того как мать уехала, в ней будто выломали что-то важное, внутреннюю опору. Словно с машиной оборвали ручку: снаружи всё цело, а внутри — щелчок, и ничего не работает. Её всегдашняя стойкость, собранность, уверенность — рассыпались. Осталась усталость и пустота.
— Живее! — не унимался тренер, словно не замечая, как ломаются темп и лица. — Вы бойцы или кто!?
***
Сил не было. Под ногтями — земля, а воздух в лёгких всё ещё жгло, будто они только что пробежали марафон. Многие кадеты просто падали на траву, разметанные и измождённые, жадно втягивая воздух, как будто каждый вдох был последним. Соня оказалась одной из них. Трава щекотала шею, но это было неприятно. Каждое движение приносило только боль. В голове вертелись мысли, которые не могли найти выхода: хотелось плакать, кричать, выбежать куда угодно, лишь бы не слышать его громкий, жестокий голос. Лишь бы не повторять этот круг. Лишь бы не эти тренировки с Александром Викторовичем.
Он не терпит слабости. Это было понятно всем.
— Устали? Слабаки. — Голос тренера резал тишину, как лезвие ножа. Он хмуро осматривал каждого, его взгляд был жестким, безжалостным, словно выжигал через кожу. Харкнул в сторону, не обращая внимания на остальных.
— Пидрила, чтобы у него понос был, — фыркнула Оксана, едва удерживая улыбку. Это было нечто большее, чем просто недовольство. Это была реакция на систему, на всё это унижение. Соня бросила взгляд на Никиту, который тоже только что обрел в себе силы поднять голову. Они лежали рядом, и Оксана получала от них согласие в одном едином взгляде.
— Нецветаева, я не глухой! — тренер почувствовал, что что-то не так, и его взгляд стал еще более стальным. Он скрестил руки на груди. — Втроем наказаны будете.
— А мы за что? — выкрикнул Никита, не выдержав.
— За согласие, — отрезал Александр Викторович, не скрывая своей злости, и сделал шаг в их сторону.
Соня прижала кулак к губам, чтобы не прокричать что-то в ответ. Хотелось бы сказать ему все, что она о нем думает, но она знала, что последствия будут гораздо хуже.
***
— Ну и в чём же ваша провинность? — старик Юрий, к которому отправили кадетов на «наказание», шёл перед ними, сложив руки за спиной. Его фигура была сутулая, но походка уверенная, и казалось, что этот человек видел и пережил многое.
— За правду, — Никита вяло шагал следом, а за ним шли Оксана и Соня, не меньше уставшие, но старающиеся не показывать слабости.
— Видимо, не очень приятную, — усмехнулся старик, хотя этого было не видно по его лицу. — Ну ничего, сейчас я вас всё расскажу.
Они подошли к деревянной двери и вошли внутрь. Сразу в нос ударил отвратительный запах, как в сарае, но не в том, где хранят инструменты. Это было нечто другое — более зловонное, более тяжёлое.
Вокруг стояли старые перегородки, сено, паутина. Атмосфера была грязной и затхлой, но больше всего чувствовался этот жуткий запах.
— Жуть. Вы нас тут пытать будете? — Оксана прикрыла нос рукой и посмотрела вокруг с недоверием, но явно уже в ожидании чего-то худшего.
— Самый обычный коровник, для пыток не подойдёт, — с ухмылкой ответил Юрий, доставая лопату, ведра с водой и веник, как будто это были самые обычные предметы для работы. — А вот для работы подойдёт. Теперь нужно разделить вас на задания.
— А мы что, всё разное делать будем? — Никита нахмурился, осматривая инвентарь, и явно не был в восторге от перспективы работать с этим.
— Разумеется, — Юрий кивнул. — Один будет подметать, второй наливать воду и протирать кормушки. А третий...
— Собирает говно. — Соня не выдержала, оглядывая пол, и её слова сорвались почти с досады.
Мужчина рассмеялся, издавая звук, который был больше похож на хриплый смешок, и щёлкнул пальцами, будто произнёс правильный ответ в игре.
— Бинго! — с усмешкой подтвердил Юрий, бросая взгляд на Соню, как будто она только что разгадала тайну, которую он долго скрывал.
Ребята решили, кто что будет делать, на «цуева» — методе случайности, который всегда оставался их неизменным способом избежать личной ответственности. Юрий предложил: кто первый вылетит, тот и берёт лопату для навоза, второй — веник, а третий — воду.
— Ну почему я?! — Никита прикрыл лицо руками, морщась от отвращения, словно только что услышал смертный приговор. Лопата... Навоз... Это было слишком.
— Потому что ты мужик, — усмехнулся Юрий и похлопал его по плечу с такой силой, что Никита чуть не потерял равновесие. Он мог бы возразить, но это было бесполезно. — Так, ну удачи. Всё, что нужно, вы уже знаете.
С этими словами старик, очевидно, довольный результатом, развернулся и направился к двери. Он оставил её приоткрытой, будто намекая, что не собирается запирать их в этом адском помещении, возможно, чтобы те не задохнулись от запаха.
— Не забудьте, что суть работы в процессе, а не в результате! — крикнул он на прощание, и через несколько секунд его шаги затихли, оставив ребят в жуткой тишине.
С горем пополам, они взяли в руки инвентарь и принялись за работу. Каждый почувствовал тяжесть своей судьбы, но отказаться уже было поздно.
— Чем быстрее начнем, тем быстрее и закончим, — бубнила Оксана, с метлой в руках сметая сено по углам. Это было едва ли не единственное правило, с которым соглашались все. И тут нельзя было поспорить.
Никита ловко держал лопату, каждое движение требовало усилий. Он скользил по грязному полу, сметая лепешки в специальное ведро, и каждый раз ругался на запах, который будто вонзал в нос, вызывая слёзы. Он плевался и проклинал это место.
Соня же, с облегчением подхватив ведро с водой, молилась, что хотя бы ей досталась задача по смене воды и подмыванию корыта. Это было не так уж тяжело. Как ни странно, она ощущала почти благодарность за эту работу.
— Соня, ну ты хоть расскажи, что у вас там с кудрявой? — Оксана, очевидно, сочла, что это — лучший момент для обсуждения личных тем. И место, видимо, тоже подходящее.
— Кстати, да! Мне тоже интересно, — поддержал Никита, не отрывая взгляда от ведра, в которое он продолжал убирать навоз. Он не скрывал любопытства.
Соня закатила глаза, не отвлекаясь от своего занятия, и присела на корточки, чтобы аккуратно вылить воду в ёмкость.
— Что с Майей? Нормально всё. — Она постаралась звучать спокойно, но в её голосе звучала тихая уклончивость. Возможно, она сама не знала, что происходит.
— Почему ты такая занудная? Я б на твоем месте всем хватался, что встречаюсь с красоткой, — сказал Никита с усмешкой, но быстро поймал на себе не особо мягкий взгляд Сони, который заставил его на мгновение замолчать. — Ладно, всё.
Соня продолжала работать, слегка прищурив глаза от запаха, что тянуло от вонючего корыта. Пауза затянулась. Оксана поглядывала на неё с любопытством, но Кульгавая не спешила давать ответ.
— Ты правда ничего не хочешь рассказать? — Оксана снова не выдержала и заговорила, встав с места, чтобы вытянуть ещё кусок сена из угла.
— А что рассказывать? — Русая не подняла глаз, делая вид, что её полностью поглотили корыта и ведра с водой.
— Да все что угодно! Ты как будто заново живешь, когда Майя рядом, — подначил её Никита, довольно хитро улыбаясь. Он смотрел на неё, ожидая, что в какой-то момент она всё-таки сдастся и расскажет хоть что-то.
Соня поймала его взгляд, но не ответила, только покачала головой, вытирая руки о штаны.
— Что? — переспросил Никита, на лице которого уже была улыбка. — Боишься, что насмешим?
— Не бойтесь, насмешите. — Соня подняла взгляд, в её глазах мелькнуло что-то непривычное для этой ситуации — лёгкое раздражение, но и что-то ещё, что она не хотела показывать. — Но я не собираюсь обсуждать Майю с вами.
Оксана посмотрела на неё, поняв, что сегодня не добьётся никакого результата. С хмыканием она вернулась к подметанию сена.
— Ладно, — сказала Оксана с легким вздохом. — Просто ты такая странная, вот и всё.
Никита, заметив, как у Сони напряглась челюсть, осёкся. Он не хотел идти дальше в эту тему.
Софья продолжала выливать воду в корыто, её движения были механическими, но мысли далеко не о работе. Как только в голове мелькали слова Оксаны и Никиты о Майе, её сердце вдруг ёкало. Что они видят в Майе? Что за загадочная привлекательность, что ли? — спрашивала себя Соня, её руки на мгновение остановились, когда она представила её улыбку. Тёплая, такая искренняя, словно всё вокруг могло исчезнуть, а оставалась бы только Майя. Кажется, именно этой улыбки ей не хватало сейчас.
Тихая в своей решительности, невидимая в своём присутствии, но именно это и привлекало, заставляло сердце Сони ускоряться, как всегда, когда она была рядом. Как она могла быть такой нежной и сильной одновременно? Даже когда она не говорила ничего, её взгляд был полон всего, что только можно было скрыть от других.
Соня вдруг ощутила, как её губы едва заметно улыбнулись, её взгляд стал немного мягче, когда она вспомнила, как Майя смотрела на неё в тот момент, когда они остались вдвоем. Та короткая пауза, как если бы мир замер, а потом — простое прикосновение руки, будто бы Майя не хотела отпускать.
— Почему я это скрываю? — эти слова сами вырвались из её уст, но Соня тут же осеклась, как если бы кто-то её подслушал. Она хотела, чтобы это оставалось её маленьким секретом, её тайной, которую она не готова раскрывать никому. Даже Оксане и Никите. Почему? Потому что, когда это становится видимым для других, оно перестает быть её собственным, теряет свою уникальность.
«Я хочу, чтобы Майя была только моей. Чтобы её улыбка и нежность оставались между нами... только для меня», — думала она, чувствуя, как её сердце отдаёт лишний пульс. Этот секрет был её защитой, её уютом, единственным уголком, где она могла быть собой.
Она быстро вернулась к работе, но мысль о том, что кто-то может это заметить, не отпускала её. И ей было страшно от того, что если начнёт раскрывать свои чувства, она потеряет эту близость, этот момент уединённости, который только она и Майя разделяли.
***
Когда Соня, Оксана и Никита наконец-то начали чувствовать, что работа почти завершена, они услышали шаги, которые эхом отразились в пустом помещении. Их сердца пропустили удар. В дверях появился Юрий, старик с тяжёлым взглядом, который заставлял ребят напрягаться. Он пришёл раньше, чем они ожидали.
— Что тут у нас? — голос Юрия был строгим, но с едва уловимой долей недовольства, словно он был готов найти любой повод, чтобы задержать их подольше. Он осмотрел их работы, в его взгляде мелькала удовлетворенность, но и нечто большее — внимание, которое не скроешь.
Соня быстро сглотнула и отвела взгляд, ощущая, как холодный пот скатывается по спине. Оксана, напротив, подняла голову с полным достоинством и непониманием в глазах, а Никита — как всегда, сделал вид, что всё под контролем, хотя по его выражению лица было видно, что ему не совсем комфортно.
Юрий, не спеша, прошёл по помещению, осматривая каждый угол, каждый след от работы, пока его взгляд не остановился на их лицах. Минутное молчание повисло в воздухе.
— Ммм, — он хмыкнул, и внезапно его лицо смягчилось. — Ну что ж, сделано неплохо. Лучше, чем я ожидал. Быстро, слаженно. Видимо, я недооценил вас.
Ребята переглянулись, немного удивлённые. На лице Юрия появилось что-то, что было больше похоже на уважение, но тут же сменилось на привычную хмурость.
— Ладно, ребят, — он замолчал на секунду, сдерживая усмешку. — Считайте, что с сегодняшней работой справились. Идите, отдыхайте.
Оксана первым подняла брови в удивлении, а Никита тут же сделал шаг вперёд.
— Что, серьёзно? Уже? — Он не мог поверить своим ушам, но был готов быстро оставить это место позади.
Юрий кивнул, несмотря на свою суровость, он всё-таки отпустил их раньше времени.
— Да. У меня нет времени на лишние разговоры. Идите. Но помните, отдых — это не повод забыть, что вас ждет в следующий раз.
Оксана, с явным облегчением, бросила взгляд на Сону, которая тоже почувствовала, как с неё спала тяжёлая груз ответственности. Они встали и начали направляться к выходу, готовые сбежать с этого местечка, когда Юрий, уже обернувшись к двери, добавил:
— Не забудьте помыться, ребята.
Они посмеялись, хоть и не до конца освободившись от чувства напряжения, но всё же быстро покинули помещение, с облегчением вдыхая воздух свободы.
***
Медленно шагая по вытоптанной пыльной тропе, они почти не говорили — жаркое солнце, словно разогретый утюг, прожигало воздух, лениво качаясь в зените. Никто из троих не спешил возвращаться в лагерь. После коровника каждый шаг отдавался усталостью в ногах, каждый вдох напоминал о въевшемся запахе, который они мечтали смыть. Единственное желание сейчас — душ, прохладный, бесконечный, чтобы смыть всё: грязь, пот, и часть унижения.
— А это не Майя? — вдруг произнесла Оксана, вскидывая руку и указывая вперёд.
Из-за калитки какого-то незнакомого деревенского дома вышла девушка. Она шла по дороге, будто никуда не торопясь. На первый взгляд — обычная. Длинные прямые волосы, закинутые за плечи, бесформенная футболка, короткие шорты, тёмные шлёпки. Простая, почти неузнаваемая.
— Не похожа. — Никита пожал плечами. — Она даже не кудрявая. И стиль не её.
— А ты будто знаешь её стиль как таблицу умножения. — Оксана фыркнула.
И правда — не было в этой фигуре ни явных признаков «кудрявой», ни узнаваемого образа, с которым Майя ассоциировалась. Но Соня уже замедлила шаг и вглядывалась. Что-то в походке, в ленивом, чуть неровном ритме движения — что-то до боли знакомое.
— Это Майя. — произнесла Соня, почти шёпотом, но с уверенностью, будто узнала её не глазами, а сердцем.
— Думаешь? — Никита всё ещё щурился, явно не веря.
Но Соня не думала. Она знала. Она чувствовала. Это была та самая расслабленная манера идти, лёгкие подпрыгивания на пятках через шаг, как будто она не просто шла, а плыла по воздуху, чуть рассеянная, чуть мечтательная.
— Кудрявая! — выкрикнул Никита, словно проверяя.
И в тот же миг девушка остановилась. Обернулась. И даже на расстоянии было видно — это Майя. С удивлённым, чуть лукавым выражением лица. Она не сказала ни слова — просто смотрела, щурясь от солнца, будто раздумывая, стоит ли улыбаться.
Соня ничего не ответила — только слегка улыбнулась краем губ. В груди что-то дрогнуло: тепло, знакомо и непрошено.
Они приближались, тяжело ступая по жаркой земле, а Майя всё стояла, не двигаясь с места. Щурилась на солнце, как кошка, и на губах у неё появилась едва заметная, ленивая улыбка. В зубах она держала тонкий сухой колосок, играя им, будто в насмешку над их состоянием.
— Чего растрёпанная такая? Я тебя даже не узнал. — Никита остановился, сложив руки по бокам, как будто присматривался. — А кудри где?
— Знала бы, что встречу вас, — спокойно ответила Майя, бросив короткий взгляд на Соню. — Нарядилась бы. А волосы выпрямила.
— Не, Кудрявая, — хмыкнула Оксана, оглядывая её с головы до ног. — Так ты теряешь весь свой шарм. Где твоя хаотичная эстетика?
Соня не произнесла ни слова. Она просто смотрела на Майю — не в упор, не нагло, но с каким-то лёгким замешательством. Её взгляд скользнул по лицу девушки, по знакомой линии скул, по губам, которые всё ещё сжимали колосок. Залипла. И Оксана это заметила — её бровь чуть приподнялась, но она промолчала.
Четверо двинулись дальше по улице. Шли не строем, но почти плечом к плечу. Майя шла где-то между Соней и Никитой, то отдаляясь, то приближаясь, с лёгкой небрежностью в движениях, как будто всегда была рядом с ними — и всё же чуть в стороне.
— А вы чего такие чумазые и уставшие? — спросила Фролова, едва заметно фыркнув.
— В сарае убирались. Типа наказание. — буркнула Соня, глядя вперёд. — Никита вообще навоз лопатой таскал.
— О, так вы ещё и вонючки. — Майя прыснула от смеха, подбросила колосок в воздух.— Теперь вы прям как настоящие жители.
— У вас все жители воняют? — Никита фыркнул, скривившись, как будто ему снова под нос сунули ведро с навозом.
— Когда убирают навоз — да, — совершенно серьёзно кивнула Майя. — Тут даже романтика деревенская начинается с запаха.
Соня в этот момент краем глаза снова посмотрела на неё. И ей вдруг захотелось идти ближе. Хотелось, чтобы Майя говорила только с ней, чтобы эти колючие насмешки были личными, предназначенными только ей. Её улыбка, её колосок, её взгляд. Всё — только её.
Шли дальше. Разговор перетекал в ленивые фразы, в шутки, в тишину, которую уже не нужно было заполнять. Где-то там, за изгибом улицы, виднелись ворота лагеря, но идти туда не хотелось — не сразу. Всё замедлилось, потянулось, как расплавленный мёд под солнцем.
Соня молчала. Но это молчание больше не было отстранённым. Скорее — наблюдательным. Она краем плеча чувствовала Майю рядом, слышала каждый вздох, видела, как та щурится на свет, как её волосы — прямые сегодня, непривычно послушные — прилипают к шее.
— Я люблю твои кудряшки, — вырвалось у Сони вдруг, совсем не громко.
Майя повернула голову. Удивилась. На секунду просто смотрела — не с усмешкой, не с иронией, а почти серьёзно.
— Но я их выпрямила, — сказала она мягко.
— А я всё равно люблю кудряшки, — повторила кареглазая
Тишина между ними повисла плотной волной, и даже Оксана с Никитой, идущие впереди, будто не решились обернуться или встрять. Майя отвернулась первой, но по губам её скользнула лёгкая улыбка — не ехидная, а почти... нежная. Та, которую Соня знала. Которая — её.
И тогда в голове всплыло: я не хочу делиться ею. Ни с Никитой, ни с Оксаной, ни с этим лагерем, ни с деревней. Пусть Майя будет её секретом. Простой, кудрявый, неидеальный — её.
***
Дорога до дома Фроловой была короткой, но они шли медленно, будто специально растягивая последние минуты. Смеялись над тем, как Никита чуть не уронил ведро с навозом, вспоминали, как Оксана пообещала отомстить инструктору и насыпать ему сено в ботинки. Но всё это — поверх, на фоне. Внизу под всем этим Соня чувствовала мягкое напряжение. Майя рядом была другая. Теплее, ближе — но и будто настороженнее.
Они остановились у калитки. Дом был простенький, знакомый, уже ставший частью их лета. Майя кивнула в сторону крыльца, будто собиралась идти. Оксана и Никита, переглянувшись, уже свернули к дороге — не мешать, дать возможность попрощаться.
Соня сделала шаг ближе. Хотелось обнять. Простой, естественный жест. Но Майя вдруг резко взглянула на окно.
В проёме — силуэт. Мужской. Высокий, с прямой осанкой.
Фролова отступила почти незаметно, всего на полшага, но между ними как будто выросла стена.
— Ладно, я пошла, — выдохнула она, опуская взгляд. — До завтра.
Соня замерла. Рука, готовая дотронуться, повисла в воздухе. Она не стала ничего говорить. Просто кивнула и, сжав губы, развернулась.
Тишина, липкая и тёплая, снова пошла с ней рядом, как только она догнала друзей. Никита первым нарушил её:
— А че она, когда мужика этого увидела... ну, батю её, — он почесал затылок, — сразу отстранилась как-то?
Соня не ответила сразу. Но в груди кольнуло. Вспомнилось то полшага, тот взгляд, в котором будто мелькнул страх или осторожность.
И тогда она поняла. Это не к ней было. Не отторжение, не холод. Кто-то, чьё мнение всё ещё имело силу.
— Поняла, — сказала Соня тихо, почти себе. И в этот раз — без обиды.
***
Заходя в дом, Майя беззвучно прикрыла за собой дверь и нацепила потрёпанную кепку на крючок у входа. Колосок, до сих пор сжатый в пальцах, привычно полетел в мусорное ведро. Казалось, что даже воздух внутри стал тяжелее — прохладнее, но давящий. Шаги звучали глухо, и каждая ступень будто отдавала в позвоночник. Хотелось пройти в комнату молча, не привлекая внимания. Просто исчезнуть.
— Сюда иди. — мужской голос раздался с кухни. Тон, не терпящий возражений.
Майя застыла на секунду, словно что-то внутри резко сжалось. Потом сделала шаг. Потом ещё. Назад пути не было.
— Слушаю тебя. — она встала в проёме, не переступая через порог, будто граница комнаты имела значение.
Алексей сидел за столом, спина напряжённая, пальцы сжимали кружку так, будто он собирался её раздавить. Взгляд — прямой, тяжёлый, холодный.
— Ты опять с этими возишься? — без предисловий, как удар.
— А нельзя? — голос Майи был почти спокойным, но внутри всё дрожало.
— С Софьей нельзя. — он резко поставил кружку на стол. — Уж больно странно вы смотрите друг на друга, не правда ли?
Майя нахмурилась. Почувствовала, как всё сжимается в груди.
— Какая тебе разница? Всегда же плевать было. А тут вдруг забота?
— Плевать?! — голос сорвался, грохнул раздражением. — Милая моя, я был спокоен, что ты растёшь нормальной, а теперь, в 16 лет, вижу какую-то девку рядом с тобой!
Она знала этот тон. Он вёл в тупик — через унижение, к слезам. Протоптанная дорожка, по которой она уже ходила.
— Чего тебе не хватает, а? — он поднялся со стула, нависая. — Дури в тебе слишком много. Может, выбить её из тебя нужно!?
Майя инстинктивно отступила. Два шага назад. Спиной к стене. Плечи напряглись.
— Пап, хватит. — слова вырвались срывающимся голосом, но звучали твёрдо.
— Хватит? — он хмыкнул. — Как ты вообще додумалась, а? С девкой мутки крутить? Хотя, знаешь, ты — дура. Но Соня эта твоя...
— Закрой рот! — вдруг резко, звонко. — Не смей говорить про неё! Ни одного слова!
Она чувствовала, как дрожат руки. В груди клокотала смесь ужаса, злости и боли. Алексей замер, будто не ожидал. Но в этом взгляде — ни понимания, ни стыда. Только раздражение и страх потерять контроль.
Майя стояла, сжав кулаки, ощущая, как её грудная клетка сжата железными прутьями. Но эта грань — привычная. Она прошла её много раз. Тем не менее, сегодня что-то было не так. Что-то внутри неё треснуло.
Алексей не мог остановиться. Его лицо становилось всё более искажённым яростью. Пальцы сжимали край стола, как если бы они хотели сломать всё вокруг. И в глазах — холодная, скользящая, пугающая беспощадность.
— Ты же не понимаешь, что творишь! Ты не понимаешь, что из тебя вырастет! — его голос срывался, и он шагнул вперёд, отбрасывая стул назад. — Если ты не можешь мыслить головой, я буду вынужден заставлять тебя понять!
Майя почувствовала, как её сердце бьётся быстрее, в горле стоит комок, а слёзы собираются, но не вырываются. Всё тело напряглось, когда он сделал шаг в её сторону. Он был слишком близко.
— Где твоя смелость?! — голос стал хриплым, от ярости он потрясал воздух.
Брюнетка, пытаясь удержать контроль, шагнула назад. Но отец был быстрее. Он перехватил её запястье, с силой дернув, вытянул руку вперёд, заставив её столкнуться с его грудью.
— Отпусти меня! — это была не просьба, это было отчаяние, которое рвалось наружу. Она пыталась освободить руку, но его хватка была железной.
И вот, в какой-то момент, когда ей казалось, что воздух уходит, он наклонился и, с невыносимым звуком злости, ударил её по лицу. Сильный, резкий. Он не держал себя в руках.
Майя замерла. В голове был момент тишины, пустоты. Это не боль — это отчаяние. Отчаяние от того, что этот человек — её отец.
Она не сразу осознала, что в глазах у неё мелькнули слёзы. Одна капля — и вторая. Отец отпустил её руку, как будто вдруг осознав, что натворил. Майя сделала шаг назад, удерживая свою стойкость, но на её губах всё равно дрогнула лёгкая боль.
Он стоял перед ней, глядя, словно искал оправдание себе, но вместо этого нашёл пустоту в её глазах.
— Я тебя ненавижу... — её голос был тверд, хотя она чувствовала, как внутри всё рушится.
Он молчал. Молча стоял, как будто что-то пытался осознать, но понимания в его глазах не было.
Майя сделала ещё один шаг назад, а потом, не ожидая, что он что-то скажет, развернулась и пошла к двери.
В этот момент её отец вдруг заговорил, и слова его отозвались в её сердце невыносимым эхом.
— Дочь, стой!
Но та не остановилась. Входная дверь хлопнула, оставляя в доме лишь тишину и напряжение.