Там, где тише. | Соня Кульгавая.

Ноги несли куда-то сами. Без цели, без мысли — только бы дальше. Майя шла, пока дома, звуки и люди не остались позади, сменяясь бескрайним полем. Здесь было пусто. Здесь никто не задавал вопросов.

Ветер мягко трепал выпрямленные волосы, небрежно перекинутые за плечо. Солнце припекало в спину, словно и оно хотело оставить на ней след. Воздух был густ с запахом цветов, пыльцы и чего-то летнего. Майя остановилась у одинокого дерева. Сейчас это казалось ей единственным, что всё ещё было добрым.

Девушка опустилась на землю, прислоняясь спиной к шершавому стволу. Сначала слёз не было. Только тяжёлый ком в горле, будто гвоздь, мешавший дышать. Лишь через пару минут, когда глаза начали щипать, Майя обняла себя руками, уткнулась в колени и наконец дала себе слабость.

В голове всплыла фраза, как удар: «Дури в тебе слишком много. Может выбить её из тебя нужно?»

Словно заноза, она снова и снова вонзалась внутрь. Болела.

А ведь когда-то всё было иначе.

*момент из прошлого*

— Какая красивая! — радостно воскликнула маленькая, зелёноглазая Майя, с восторгом разглядывая полевую куртку, пахнущую отцом.

— А ну, примерь-ка, — Алексей присел рядом и помог просунуть худенькие ручки в слишком большие рукава, застегнул пуговицы и даже водрузил на голову дочери фуражку. — Гляди, какая ты у меня...

Майя подбежала к зеркалу, куртка полностью закрывала ноги, но ей было всё равно. В её глазах отражалась неукротимая радость.

— Майечка, дай-ка я тебя сфотографирую! — Лилия, такая молодая тогда, смеялась, наводя на неё объектив.

Алексей быстро подхватил дочку на руки, и она звонко рассмеялась, вцепившись в отцовскую шею.

— Улыбаемся! — сказала мама, и щёлкнул затвор камеры.

*наше время*

Майя сжалась сильнее. Всё внутри было спутано. Разорвано. Она чувствовала себя не девочкой, не подростком, а кем-то без формы, без защиты. Она просто хотела, чтобы кто-то сейчас обнял её и сказал то, что давно не слышала: «Я тобой горжусь. Ты — моя девочка.»
Но вместо этого — только поле. Трава. И тишина.

\\\

День постепенно стекал в вечер, как мёд — медленно, тягуче. Солнце ушло за горизонт, оставив небо в пепельных и оранжевых разводах. Ветер стал прохладнее, по телу пробежали мурашки, но Майя всё ещё сидела у дерева, поджав под себя ноги.

За это время она ни разу не встала.

Слёзы давно высохли, оставив только следы на щеках и опухшие веки, будто она прошла через бурю. В голове — пусто. Даже мысли больше не крутились, не зудели, не жалили. Просто тишина. Оцепенение. Она смотрела в одну точку, как будто за травой и полем могла найти ответ, которого не существовало.

Дом казался слишком далеко, и идти туда не хотелось. Не было сил. Не было желания. Даже страха больше не было — всё выгорело.

Но где-то на краю притупленного сознания всплыла мысль. Мягкая, обволакивающая, как голос из прошлого: «Вечером приедем, тебе привезти что-нибудь?»

Бабушка. И дедушка. Они должны были приехать этим вечером. А сейчас, наверняка, уже переживают. Они всегда переживают. Слишком чуткие, слишком добрые — в отличие от тех, кто должен был бы быть ближе всего.

Майя слабо выдохнула, шмыгнула носом. Встала неохотно, как будто тянула за собой камень. Пыль с шорт, рука по волосам, покосилась на небо — оно темнело. Пора было идти. Хоть и не хотелось никуда. Но хотя бы ради них.

***

Телефона с собой не было, и Фролова давно потеряла счёт времени. Деревня уже погрузилась в сон — темно, тихо, только редкий лай собаки где-то на другом конце улицы напоминал, что мир жив. Все дома были погружены во тьму... кроме одного. Её дома. Там горел свет.

Она не знала, сколько сейчас — девять? десять? полночь? Но была уверена: все уже должны спать. Только не те, кто ждал.

Стараясь не скрипеть калиткой, Майя медленно шагнула внутрь. Дорожка к дому казалась особенно длинной, как будто растянулась за эти часы. Она подняла руку и постучала, дважды, нерешительно. Почти сразу открылась дверь.

На пороге — мама. Позади неё — бабушка и дедушка, тревожно выглядывающие из полумрака прихожей.

— Майечка... девочка моя, ты где была? — голос Лилии дрогнул, и прежде чем Майя успела что-то сказать, мать обняла её крепко, пряча лицо в плечо дочери.

— Мам, хватит. — отозвалась Майя глухо, без резкости, но и без тепла. Осторожно, но явно с неприятием, она отстранилась, ловя взгляд полной тревоги.

— Я к себе, — тихо буркнула, не дожидаясь ответов, и пошла наверх, не оглядываясь.

Она знала, что за её спиной остались не только мамины расстроенные глаза, но и бабушкины — добрые, тёплые, полные беспокойства. И дедушкины, усталые, молчаливые.

Стыд подбирался изнутри, не стремительный, а тихий, липкий. Её любимые старики, которых она не обняла, не поприветствовала. Просто прошла мимо.

Но сейчас, она просто не могла иначе.

Дверь захлопнулась за спиной, отрезая Майю от всего дома, от чужих голосов, тревожных взглядов и вопросов, на которые она не хотела отвечать. В комнате повисла густая, почти физическая тишина.

Она включила ночник — тёплый, желтоватый свет разлился по пространству, оседая на знакомых стенах, старых книгах, тетрадях, кресле у окна. Здесь было безопасно. Или должно было быть.

Майя опустилась на кровать, не разуваясь. Посмотрела на свои ноги — покрытые пылью, изцарапанные. Шорты тоже в грязи. Мерзость.

Она скривилась и быстро схватила чистые вещи с края кровати, словно от них зависело её спасение.

***

Ванная комната наполнилась паром. Горячая вода обрушилась на плечи, стекала по спине. Но вместо облегчения пришло знакомое сжатие в горле. Она пыталась глубоко вдохнуть — не получалось. Ком, как камень, застрял внутри. А потом пришли слёзы.

— Да что за привычка реветь в душе... — вслух пробормотала Фролова, прислонившись лбом к прохладной плитке.

Слёзы текли вместе с водой, и она даже не пыталась остановить их. Глаза метались по ванной в поисках чего-то, за что можно зацепиться. И взгляд наткнулся на бритву, лежащую на краю раковины.

Две минуты она просто смотрела на неё, будто ждала, что лезвие само отвернётся. Где-то внутри звучал тихий голос — «не надо», но она тонула в боли, в злости, в усталости.

Рука потянулась сама. Она не разбирала бритву, не думала — просто смачивая лезвие под водой, провела им по бедру.

Полоска крови появилась почти сразу — тонкая, ровная. Отличалась от тех, что оставляли ногти. Она смотрела на неё, и лишь когда горячая вода попала на свежую рану, поморщилась.

Щемящая боль была почти... настоящей. Почти нужной.

Когда появилась вторая, а потом третья полоска, слёзы в глазах снова набрались, но уже без истерики. Просто выходили.

Майя закрыла глаза и стояла так — под водой, с горячими следами на коже и тяжестью в груди, которую не могла отпустить.

***

Комната встретила лёгкой прохладой — из-за приоткрытого окна ткань занавески едва колыхалась, напуская в пространство запах ночи, трав и уюта. Фролова медленно опустилась на кровать, лицом к стене. Под щекой — прохладная подушка. Одеяло она натянула небрежно, будто между делом, лишь бы закрыться хоть чем-то.

Прошло всего пару минут, как за дверью послышались шаги. Осторожные, мягкие, будто кто-то не хотел быть услышанным. Потом лёгкий щелчок — нажали ручку.

— Май? — прозвучал детский голос.

Глаза распахнулись сами собой, но сразу вслед за ним — другой голос, более усталый:

— Кирилл, она спит, не нужно её беспокоить, — Лилия звучала тихо, но твёрдо.

«Не нужно беспокоить» — отозвалось внутри, глухо и холодно. Как раз наоборот — хотелось, чтобы кто-то остался.

— Я просто постою... — прошептал мальчик. Мать попыталась взять его за руку, но он отмахнулся. — Ладно, я заберу паровозик и иду.

Шаги Лилии удалились. Кирилл не ушёл. Он стоял и смотрел. Не дышал почти. Смотрел на плечи сестры, на её неровное дыхание, на то, как немного подрагивают пальцы, вцепившиеся в край подушки.

Потом — осторожно, как будто боялся потревожить её тишину — подошёл ближе и сел рядом. Не ложился. Просто сидел, не отводя взгляда.

— Ты что-то хотел? — голос Майи прозвучал глухо, почти безжизненно, но это был голос.

Кирилл медленно повернулся к ней.

— Почему ты грустная? — он знал, что что-то не так. Чувствовал это. Просто ещё не знал, как исправить. — Ты голодна?

— Нет...

— А что тогда?

Ответа не было. Но он, похоже, его и не ждал. Брюнетка чувствовала, как кровать чуть продавилась — мальчик легонько опустился на неё, обнял сзади, как мог, по-детски неловко, уткнувшись носом в плечо.

Тепло от маленького тела пробиралось сквозь одеяло. И когда на щеке почувствовалась влага, Майя повернулась, посмотрела в блестящие, тревожные глазки.

Он тоже плакал. Но по-своему. За неё.

— Ты чего? — Майя поднялась на локтях, взгляд её стал сосредоточенным, тревога отступила, оставив место для того, что было важнее — её брат, его глаза, полные невидимой боли.

— Просто... жалко, — Кирилл поджимал губы, нервно теребя края своей пижамы с изображениями динозавров. Мелкие движения рук выдали его неуверенность, но он, казалось, не мог остановиться.

— Маленький, тише, — её голос стал мягче, и она потянулась, чтобы притянуть его к себе. Он не сопротивлялся, без слов устроился у неё на коленях, а она почувствовала, как его маленькие ноги обвивают её. Тонкие пальцы сжимали футболку, и Майя не могла не заметить, как сильно он переживает. «Как же мне его не сломать», — подумала она, прижимая его плотнее.

— Кого жалко? — её голос стал тише, будто она не решалась задать этот вопрос вслух.

— Тебя, — ответил он, не поднимая головы. Маленькие ручки крепко держали ткань её футболки, а дыхание становилось всё тяжелей. — Я испугался, когда ты не пришла.

Майя закрыла глаза, её сердце сжалось от боли, но она не дала себе права на слёзы. Брат не должен видеть её слабость.

— Не нужно из-за меня расстраиваться, понял? Со мной ничего не случится, даже если я ухожу, ладно? — она погладила его по голове, ощущая, как маленькие плечики дрожат.

— Ладно... — он шмыгнул носом, пытаясь скрыть эмоции, но все равно не смог сдержать волну слёз, которая теперь катится по его щекам.

Майя прижала его ещё крепче, как будто в попытке заглушить собственную боль.

***

Время тянулось медленно, и, когда Кирилл, наконец, успокоился, Майя почувствовала, как его маленькие ладошки расслабляются, а дыхание становится ровным. Он почти сразу же уснул у неё на коленях, усталый от переживаний. Девушка осторожно уложила его на кровать, стараясь не разбудить, но его глаза все равно приоткрылись на мгновение.

— Всё будет хорошо, — прошептала она, и Кирилл, несмотря на свою усталость, тихо кивнул, принимая её слова как успокоение.

Фролова аккуратно поправила одеяло, чтобы не потревожить брата, а затем села рядом. Взгляд её медленно скользнул по его лицу — по маленьким чертам, которые казались такими беззащитными. Она ощущала такую боль и нежность, что на мгновение ей показалось, что её сердце сжимается, и ей хотелось бы сделать всё, чтобы его мир был спокойным и безопасным.

Когда она убедилась, что малой снова погрузился в сон, Майя аккуратно легла рядом, стараясь не двигаться слишком резко. Одеяло было маленьким, но она притянула его к себе так, чтобы, если вдруг Кирилл испугался или проснулся, он мог почувствовать её рядом. Он интуитивно потянулся к ней, и, когда его головка оказалась на её груди, Майя мягко обняла его.

***

Комната была наполнена тишиной, ровной и почти тяжёлой. Только два дыхания — лёгкое, детское, и более глубокое, сбивчивое — напоминали о том, что здесь кто-то есть. Солнце, безжалостное в своей настойчивости, пробивалось сквозь незадвинутую с вечера штору и светило прямо в лицо.

Майя ещё не открыла глаза, а уже чувствовала, как неприятно пульсирует в висках, словно после долгой ночной истерики или сильного похмелья. Слёзы, хранившие в себе всю боль предыдущего дня, отпечатались на лице и теле.

Что-то тихо пробормотав, она медленно приподняла голову. Взгляд скользнул по комнате: дверь была закрыта, рядом спокойно посапывал Кирилл, свернувшийся клубочком под одеялом. Судя по тишине, было ещё рано, но сон ушёл окончательно.

Осторожно, на цыпочках, она выскользнула из-под одеяла и направилась в ванную. Закрыв за собой дверь, щёлкнула выключателем и встретилась взглядом с отражением.

На секунду замерла. И только потом, чуть прищурившись, наклонилась ближе.

Красные, опухшие глаза, тени под ними — тяжёлые, тёмные. На щеке, под скулой, залегал желтоватый синяк, и он был будто клеймом, напоминанием о том, что случилось. Бледность кожи делала её лицо почти безжизненным, а выражение — каким-то чужим.

— Пиздец... — тихо выдохнула она себе под нос, словно не узнала ту, что смотрит на неё из зеркала.

Вздохнув, Майя открыла шкафчик и начала на автомате приводить себя в порядок. Умыться. Причесаться. Замазать следы. Сделать вид, что всё нормально — и для мира, и для себя.

Убрав отёчность с лица холодной водой, а затем тщательно замазав синяки под глазами и тот, что остался на скуле, Фролова всё равно не смогла полностью принять отражение в зеркале. Взгляд оставался тяжёлым, уставшим, и даже ровный тон кожи не скрывал пустоты внутри.

Она провела рукой по волосам, расправляя их, и выдохнула. Слишком много эмоций, слишком мало сил. Но выбора не было — надо спускаться.

И только дотянувшись до дверной ручки, она осознала, что за этой дверью её встретят бабушка с дедушкой. Те, кого она вчера даже не удосужилась поприветствовать. От стыда будто что-то сжалось внутри. Захотелось снова спрятаться под одеяло, сделать вид, что она всё ещё спит, всё ещё не готова.

Но нельзя вечно отводить взгляд.

Собрав дыхание, она на секунду зажмурилась, словно собираясь прыгнуть с высоты, и толкнула дверь. Тихо, почти беззвучно.

Первое, что она услышала, — лёгкое позвякивание посуды и негромкий разговор на кухне.

Её шаги были осторожными, будто каждое движение давалось с усилием. Словно она боялась не только взглядов, но и той теплоты, что может встретить её — и которую, как казалось, она сейчас не заслуживает.

Половица на кухне тихо скрипнула — будто выдала её с головой, объявила: она пришла.

Бабушка Нина, до этого спокойно сидевшая за столом с чашкой чая, тут же поднялась. Не кинулась в объятия, не сделала ни шага навстречу, просто смотрела. Смотрела внимательно, с тревогой в глазах, в которой читалось гораздо больше, чем любые слова могли бы передать.

На маленьком диванчике у окна сидел дед Степан. Он аккуратно сложил газету и поднял взгляд. Морщины на лице чуть глубже обозначились — то ли от усталости, то ли от беспокойства. Показалось, он хотел что-то сказать, но промолчал.

Майя чувствовала себя неловко, будто оказалась в комнате, где говорят о ней, но при ней. Стыд за вчерашнее висел на плечах, не давал ровно дышать. Хотелось либо раствориться, либо, наоборот, разрыдаться от облегчения, что никто не кричит.

— Доброе утро. Ты кушать будешь? — голос бабушки прозвучал мягко, почти привычно.

Майя уже собиралась помотать головой, когда услышала спокойный, но твёрдый голос деда:

— Будешь. Со вчерашнего дня ничего не ела.

И она села за стол. Без спора, без слов. Просто потому, что рядом сидели те, кто всё ещё называл её своей — даже когда она сама в это не верила.

Перед Майей стояла тарелка с яичницей — аккуратно поджаренные края, расплавленный желток. Рядом — хрустящий тост, намазанный толстым слоем творожного сыра, а пар от чашки с мятным чаем медленно поднимался вверх, придавая утру спокойную, почти домашнюю теплоту.

Она сидела, смотрела на еду, будто не могла решиться начать.

— Расскажешь? Или нам гадать? — голос деда прозвучал спокойно, но прямо. Он сел напротив, уперев в неё внимательный взгляд, от которого было не спрятаться.

Майя вздохнула, с трудом выдавливая из себя слова:

— Просто повздорили с папой, и... эмоции взяли верх.

Бабушка присела рядом, глядя на внучку не менее серьёзно.

— Что он сказал?

Фролова опустила глаза в чай. Голос стал тише, будто произносить это вслух было особенно неприятно:

— Я когда от усатого возвращалась, встретила кадетов. Они провели меня. Он увидел там Соню и, ну... устроил скандал на ровном месте. Как всегда.

На мгновение на кухне повисла пауза. Только чай в чашке чуть дрожал в её руках.

И тут её будто током ударило. Майю осенило — телефон. Она весь вчерашний день и всю ночь провела без него. А что если Соня писала? Что если искала, волновалась, звонила?..

Мысль обожгла сильнее любого укора. Она резко поднялась со стула, даже не договорив, и почти бегом бросилась наверх, оставив бабушку и деда в немом удивлении.

В комнату она зашла осторожно — брат всё ещё спал, свернувшись калачиком. Майя нашла телефон, лежащий на прикроватной тумбочке, и сразу спустилась обратно на кухню, выключая режим «Не беспокоить» на экране.

И тут же экран вспыхнул.

Один за другим начали всплывать уведомления — пропущенные вызовы, непрочитанные сообщения. Все от одного контакта.

«Сонька».

— Что такое? — обеспокоенно спросили оба старика, заметив, как внучка застыла с телефоном в руках, брови сдвинуты, губы прикусаны.

— Соня писала... и звонила, — тихо выдохнула Майя, открывая переписку в инстаграме.

Пальцы быстро пролистали вверх, и перед глазами замелькали сообщения:

15:38 — «Всё в порядке?»
18:12 — «Он что-то сказал тебе?»
20:55 — «Маюш, я беспокоюсь»
22:30 — «Что случилось? Ты трубку не берёшь. Напиши хоть что-то»

И ещё — десятки непрочитанных сообщений, пропущенные звонки, голосовые.
Сердце болезненно сжалось. Было обидно, что Соня не знала, где она, но ещё сильнее — приятно. Приятно, что кто-то так волнуется. Что кто-то ждал.

— Позвони ей, — мягко подсказала бабушка, словно прочитав мысли.

— У неё сейчас нет доступа к телефону... у них тренировка, — шепнула Майя, не отрывая взгляда от экрана.

Фролова ещё раз провела пальцем по экрану, перечитывая последние сообщения. Горло сжало, как будто в ответ на каждую строку, особенно на: «маюш, я беспокоюсь».
Практически никто так не называл её — по-настоящему, по-доброму. От этого было и стыдно, и... тепло.

Она опустилась обратно на стул, локти поставила на стол, подбородок уткнула в ладони. Сколько времени она уже смотрит на экран — неясно. Просто смотрит. И не может ничего написать.

Первым импульсом было: «всё хорошо», но она тут же стёрла. Ложь.
Потом: «прости, что не отвечала» — тоже не то.
«Я просто ушла и...» — снова стереть.

Казалось, любое слово будет либо слишком холодным, либо слишком слабым. А потом она просто начала печатать вслух, шепча себе под нос:

— «Прости, что не отвечала. Со мной всё нормально. Спасибо, что писала.»

Палец завис над кнопкой отправки.
Она закусила губу. Сердце билось будто громче, чем обычно.

— Ну же. Отправь. — тихо, почти как приказ самой себе.

Сообщение ушло.
А потом — странное опустошение и лёгкая дрожь в пальцах. Майя отложила телефон и прикрыла глаза, вдохнув глубже, чем за весь утро.

Сделала первый шаг. Хоть какой-то. Хоть куда-то.

***

Время клонилось к часу дня. После обеда Фролова успела сделать почти всё, чтобы отвлечь себя: помочь бабушке с грядками, полить цветы у калитки, прогуляться с Кириллом до ближайшего магазина за мороженым, даже посмеяться, когда тот облился соком и пытался спрятать пятно за спиной.

Но всё это было как сквозь вату. Тело двигалось, губы что-то говорили, а внутри всё равно жгло тревожное ожидание.
После душа, когда кожа ещё была тёплой, а волосы — мокрыми и спутанными, она наконец услышала, как телефон завибрировал на тумбочке. Экран высветил имя, от которого сердце тут же сжалось:

Сонька.

— Майя? Ты где была?! — голос на том конце звучал срывающимся, будто дрожал. Привычный, немного хрипловатый, но сейчас — с надрывом.
Словно обиделась. Словно боялась.
Словно скучала.

Майя на секунду прикрыла глаза, сдерживая ком в горле.

— Тише, Сонь. Выдохни, пожалуйста. — проговорила она мягко, спокойнее, чем чувствовала. — Всё в порядке. Просто... меня не было дома, потом я сразу легла.

Пауза. И добавила тише:
— Извини.

На том конце — тяжёлое молчание, как перед чем-то важным. А потом:

— Я думала, с тобой что-то случилось. Сначала злилась. Потом — боялась. А потом... — Соня не договорила, только выдохнула. — Ты как будто исчезла. Я весь вечер ждала, что хоть что-то напишешь.

Фролова крепче сжала телефон. Хотелось сказать сразу тысячу вещей, но вместо этого она прошептала:

— Я знаю. Я глупая. Мне правда жаль.

На том конце снова повисла тишина, но теперь — не такая тревожная. В ней уже не было обиды, только осторожность и тепло.

— Давай я приду? — вдруг сказала Соня. Просто, как будто предлагала пойти прогуляться.

Майя приподнялась с кровати, нахмурилась.

— Сонь, ты чего? Тебя же не выпустят. У вас там же всё под замком.

— Про дыру в заборе забыла? — голос стал уже легче, даже с ноткой хитрости. — Жди гостей. Минут двадцать. Только не усни.

— Соня... — начала было Майя, но телефон уже замолчал. Отключилась.

Она ещё несколько секунд сидела, уставившись в экран, и только потом позволила себе улыбнуться — впервые за долгое время.

«Жди гостей.»

И с этими словами внутри — она вскочила с кровати и метнулась к зеркалу.

***

Часы показывали 13:42, когда тихий, едва уловимый стук раздался в дверь. Майя сразу подскочила — будто чувствовала за несколько секунд до этого. За дверью — знакомая тень, кроссовки в пыли, короткий взъерошенный хвост. Соня.

В доме стояла тишина — бабушка и дедушка спали после обеда, Кирилл тоже только недавно лёг. Нужно было быть осторожной.

Она приоткрыла входную, ту, что выходила в сад, и быстро, молча впустила Соню. Та прошмыгнула внутрь, прислонившись к стене, будто сама не верила.

— Тихо. Все спят. — шепнула Майя, прикрывая дверь.

— Я умею быть тенью. — тоже шёпотом усмехнулась Соня, но в глазах было не до шуток. Она смотрела на Майю так, будто всё, что волновало раньше, сейчас оказалось неважным. Главное — вот она, рядом.

На секунду повисло молчание. Майя сделала шаг ближе, потом ещё. Её голос дрогнул:

— Зачем ты пришла?

— А ты правда не знаешь? — Соня смотрела в упор, не прячась.

— Я... — начала было Майя, но так и не договорила.

Кульгавая вдруг сделала шаг и обняла её. Сильно, искренне. Без слов. Не как девушка — а как кто-то, кто боялся потерять. Майя стояла в этом объятии, чувствуя, как всё в груди будто проваливается, сжимается и одновременно расправляется. Руки сами поднялись и обвили Соню в ответ.

— Я не могла сидеть и ждать. — прошептала Соня. — Мне плевать на забор, на тренировки. Я волновалась. Сильно.

Майя кивнула, уткнувшись лбом в плечо.

— Я тоже. Прости, что не написала. Просто... я тогда совсем не могла.

Соня чуть отстранилась, взглянула в лицо.

— Теперь можешь?

Брюнетка кивнула.

***

В комнате царила мягкая полутьма — задернутая штора приглушала солнечный свет, оставляя только размытые тени на стенах. Воздух был тёплым, чуть пыльным, пахнущим мятным лосьоном и подушкой.

Майя сидела, прислонившись спиной к стене, колени прижаты к груди. Соня рядом, почти вплотную. Они не говорили какое-то время — просто дышали, слушали, как скрипит старая мебель внизу, как пчела бьётся о стекло. Потом Соня повернулась к ней, медленно, будто боялась вспугнуть хрупкое состояние:

— Что он вчера сказал? — голос был тихим, но в нём чувствовалась сдержанная тревога.

Собеседница не сразу ответила. Глаза её были направлены в окно, хотя там ничего особенного не было. Просто узкая полоска света под шторой.

— Начал говорить, что я неправильная... что вожусь с девочкой. Назвал дурой. Сказал, что нормальной же росла... — голос её был ровным, но отрешённым, как у того, кто наизусть повторяет что-то чужое.

— Кричал? — осторожно уточнила Соня.

— Немного. — короткий кивок. Ни одной эмоции на лице.

Софья на секунду задумалась.

— Что было потом? — она помнила, как Майя отстранилась, как её не было весь вечер. — Ты сказала, что ушла. Это из-за него, да?

Майя сглотнула. На языке стояла правда — горькая, жгущая, но она не могла. Просто не могла.

— Проветрилась. Поболтала с соседями. Потом домой пришла, голова болела — и легла спать. — ровно. Механично.
Врёт.

Соня не ответила сразу. Только смотрела. Молча. Потом сказала:

— Ты врёшь. — спокойно. Без обвинений, только с болью. — Май, я же не просто так спрашиваю. Я всю ночь думала о тебе. Я волновалась.

— Сонь, не надо. Это просто обычный конфликт. — Майя попыталась улыбнуться, но вышло неловко.

Русая повернула голову — и вдруг заметила. Замазанную, но всё же видимую тень на скуле. Неудачно стертый консилер, неумелый мазок тона. Мелочь, но именно такие вещи бросаются в глаза, когда смотришь долго.

— Это что? — тихо, почти не дыша, она протянула руку и едва коснулась скулы.

Майя вздрогнула. На миг в глазах промелькнуло что-то — страх? боль? стыд? — и этого было достаточно.

— Это он тебя ударил? — голос Сони стал резким, напряжённым.

Майя быстро отвела взгляд, будто хотела спрятаться в подушку.

— Нет. это я... — но Соня уже видела. Уже поняла.

— Блять. — прошипела она. — Он реально ебнутый.

Слова вышли с холодной яростью, не ради эффекта — а просто потому, что не было других. Она смотрела на Майю с таким выражением, будто в любую секунду готова была встать, выйти и пойти прямо к нему.
Но не ушла. Осталась рядом. Потому что сейчас, важнее всего было — быть с ней. Не дать ей опять остаться одной.

Майя замолчала, будто выключили звук. В комнате стало особенно тихо, даже шёпот ветра за окном показался громким. Она отвернулась, прижимаясь лбом к подушке. Плечи немного дрожали, хотя слёз не было. Ни звука. Только стиснутые губы, руки под подушкой и такая, будто ледяная тишина — между вдохами, между ударами сердца.

Соня медленно выдохнула. Хотелось закричать, разбудить эту боль, но она знала — Майю нельзя тормошить силой. Это всё равно что дёрнуть раненую птицу — она только забьётся сильнее.

Она легла ближе, сначала опустившись на локти. Несколько секунд просто смотрела на неё, изучая изгиб спины под тонкой футболкой, ухо, спрятанное в волосах, щёку, полускрытую под подушкой.

— Я не уйду. — прошептала она. — Пусть молчишь, пусть даже не смотришь на меня. Я всё равно здесь. Рядом.

Ответа не было, но и отстранения тоже.
Соня аккуратно подползла ближе. Очень медленно, будто боялась спугнуть. Несколько секунд просто лежала — и тишина между ними продолжалась. Такая тонкая, почти бережная.

Потом она дотянулась до плеча. Осторожно, кончиками пальцев. Погладила. Почти не касаясь. Один раз. Второй. Почувствовала, как Майя чуть вздрогнула, но не оттолкнула.

И тогда, уже чуть смелее, Соня улеглась ближе. Прильнула к спине, прижавшись грудью, обняла её одной рукой за талию, а второй провела по волосам — медленно, почти укачивая.

— Ты не виновата. Ты не плохая. Ты не «неправильная». — шептала ей в затылок. — Он просто... он не умеет любить правильно. А ты умеешь. Ты настоящая.

Пальцы запутались в волосах, убирая прядь со лба. Ласково, не торопясь. Потом она склонилась и легко поцеловала Фролову в висок. Затем ниже — в щёку. И, наконец, туда, где под кожей всё ещё оставался след — замазанный, почти исчезнувший, но всё равно болезненно знакомый.

— Здесь болит? — спросила, едва коснувшись пальцами скулы.

Майя чуть дернулась, будто её обожгли, но кивнула. Очень слабо.

Соня придвинулась ближе и бережно, с какой-то детской нежностью, поцеловала это место.

— Теперь меньше будет болеть. — прошептала с улыбкой. — Я так делала с синяками у брата. Всегда помогало.

Майя слабо усмехнулась, почти незаметно.

Соня услышала это — и внутренне выдохнула.

— Ты не должна быть сильной. Не с тобой поступили правильно. Ты имеешь право быть слабой. — она снова погладила её по голове, по плечу, по руке.

— Сонь... — голос был хриплым, едва слышным. — Мне страшно. Не за себя. А что я когда-нибудь стану как он... холодной. Жесткой. Закроюсь — и всё.

Соня не ответила сразу. Только крепче обняла. Потом нашла её ладонь и переплела пальцы.

— Я не дам. Даже если сама захочешь. Я тебя знаю. Ты не как он. И если забудешь, какая ты, я тебе напомню. Каждый раз.

Она замолчала и коснулась губами её руки.
А потом снова поцеловала щеку. И лоб. А потом — нос.

— Ты самая храбрая девочка в этой комнате. — прошептала, улыбаясь. — И самая красивая. Даже с опухшими глазами.

Майя не сдержалась — засмеялась. И, наконец, повернулась к ней.
Головой на грудь, руки под её рукой, щека — в мягкую ткань футболки.

— Так лучше? — Соня зарылась в её волосы.

— Да. — еле слышно. — Спасибо, что пришла.

— Спасибо, что открыла.

И в комнате снова стало тихо. Но теперь — это была другая тишина. Живая. Теплая.
Та, в которой можно было отдохнуть.

***

Штора плотно закрыта, в комнате полумрак, ленивый и уютный, как будто сам воздух внутри стал тише. Где-то за окном щебечут птицы, а на улице — самое жаркое время дня. Но здесь, в этой комнате, в этом укрытии, им всё равно.

Майя лежит, уткнувшись щекой в подушку. Соня — рядом, на боку, лицом к ней, одну руку подложив под голову, другой мягко и не спеша перебирает тёмные пряди Фроловой. Ритмично, как будто заглядывает внутрь её мыслей через волосы.

— Тебе правда не обязательно было приходить, — тихо говорит Майя, будто извиняется.

— Обязательно, — отвечает Соня просто, и её пальцы не останавливаются. — Когда любимый человек исчезает на целый вечер и ночь, это обязательно.

Майя вздрагивает — не от слов, а от того, с какой лёгкостью они сказаны. Любимый человек. Но не спрашивает, не отвечает, только дышит чуть глубже. Рука Сони теперь скользит по её спине — легко, почти воздушно.

— Почему ты сразу не сказала? — спрашивает Соня. — Про всё это. Про него. Про... как тебе плохо.

Майя долго молчит. Глаза у неё полузакрыты. Ладонь Сони будто удерживает её на поверхности, не давая снова уйти в себя.

— Я... — наконец произносит она, глухо. — Я думала, если промолчу, то это не будет так больно. Будто... не признаю это вслух — и оно исчезнет.

— А оно исчезло?

Майя качает головой.

— Только стало хуже.

Она делает паузу. Ресницы подрагивают. Софья прижимается ближе, чуть обнимает — осторожно, чтобы не задеть.

— Он всегда был таким? — спрашивает Соня, глядя в её лицо.

— Нет. Когда я была маленькой, он был моим героем. А потом... — Майя проглатывает ком. — Словно что-то в нём щёлкнуло. Или во мне. Он стал будто чужим. И я для него — какая-то ошибка. Всё, что я делаю, всё, что люблю, всё, что я есть — всё не так.

Соня обнимает крепче. Мягко касается губами её лба.

— Всё в тебе — так, — шепчет она.

Майя чуть всхлипывает, и Соня не комментирует это, просто продолжает гладить её по волосам. Они лежат молча ещё какое-то время. В этой тишине — не пустота, а доверие.

— Я так боялась, что ты не позвонишь, — наконец признаётся Соня. — Что ты просто... исчезнешь.

— Прости, — шепчет Майя. — Я просто не знала, как сказать тебе, что мне плохо. А ты не заслуживаешь чужой боли.

Соня отстраняется чуть-чуть, чтобы заглянуть ей в глаза.

— А я сама выбираю, чего заслуживаю. Я здесь потому, что хочу быть рядом. И с болью тоже.

Она прижимает губы к щеке Майи, к самому краешку её замазанного синяка. Очень нежно. Как будто поцелуем можно стереть не только след, но и воспоминание о нём.

Майя слабо улыбается. И впервые за долгое время не боится смотреть в глаза.

— Спасибо, — шепчет она.

Кульгавая прижимается лбом к её виску, а их дыхание выравнивается в унисон. И в этой общей тишине, в мягкой полуденной дреме, нет ни страха, ни одиночества. Только две девочки, две руки, один ритм.

И вдруг за дверью послышался мягкий, почти неслышный стук.

— Маюшка, — раздался голос бабушки Нины, — можно?

Соня вздрогнула, отстранилась, а Майя не успела ничего ответить — дверь уже тихонько отворилась. На пороге появилась бабушка. Она взглянула внутрь и замерла на секунду, будто оценивая обстановку.

Увидела двух девочек на кровати, как близко они лежат, как Майя прижата к Соне, и на лице её не осуждение, а тёплая, тихая улыбка. Такая, от которой щемит в груди.

— Я не мешаю? — спросила она всё тем же тоном, словно заранее знала, что нарушает что-то важное.

— Нет... всё в порядке, — прошептала Майя, немного сев и потянув Соню за руку, будто боясь, что та захочет отпрыгнуть или отстраниться.

Но Соня осталась рядом, только улыбнулась вежливо и чуть смущённо.

— Я вам компот принесла, — продолжила бабушка, ставя поднос на край стола. — На улице жарко, а в доме душновато. Пейте, не заставляйте бабку волноваться.

Она посмотрела на внучку чуть внимательнее — взгляд её задержался на лице Майи, на том месте, где раньше был замазан синяк. И хоть бабушка ничего не сказала вслух, в этом взгляде было всё: и сочувствие, и нежность, и едва заметная тревога.

— Спасибо, бабуль, — мягко сказала Майя.

— Сонечка, если захочешь остаться пообедать — скажи. Я суп сварила, лёгкий. И чтоб без этих ваших «неудобно». Ты тут уже как родная.

Соня немного покраснела, но улыбнулась шире.

— Спасибо вам, Нина Александровна. Очень приятно.

Бабушка кивнула и уже было собралась выйти, но остановилась на пороге и, всё так же мягко, добавила:

— Только не прячьтесь, ладно?

Она прикрыла за собой дверь, оставляя после себя лёгкий запах ромашки и старой, тёплой любви.

В комнате снова стало тихо. Майя глубоко выдохнула.

— Я люблю её, — прошептала она. — Она одна из немногих, кто не делает мне больно

Соня снова прижалась к ней и с улыбкой добавила:

— Потому что она — как ты. Только старше. А ещё она очень мила, как ты.

— Она у меня — лучшая, — гордо подмечает Фролова.

— Я бы поспорила. — С самым невлзмутимым тоном говорит Соня.

— Ладно, вы делите это место.

И в этот момент казалось, что всё на своём месте.

— Пошли пирог приготовим? — голос у Майи уже был совсем другим, лёгким, почти игривым. В уголках губ — едва заметная улыбка, как солнечный луч после грозы.

— Пошли, почему нет, — отозвалась Соня, поднимая голову.

Но прежде чем встать, Майя вдруг ловко легла на неё сверху — не с весом, а как тёплое одеяло, устроившись ниже, опираясь локтями по обе стороны от её тела. Их взгляды пересеклись на секунду — близко, тихо, будто всё вокруг снова замерло. Соня вытянула руку и легко коснулась кончика её носа.

— А это точно не уловка, чтобы не вставать? — прошептала она.

— Может и уловка. Но если я не встану — пирога не будет, — парировала Фролова, снова улыбаясь уже по-настоящему.

Она вскочила с кровати резко и ловко, потянула Соню за руку:

— Пошли, пока я помню, как его готовить.

— А ты помнишь? — с подозрением уточнила Софья, смеясь.

— Ну, если что, импровизируем! — бросила Майя уже из-за двери, спускаясь вниз. На душе у неё было светло, будто каждая ступенька не вниз, а вверх — к себе прежней, или, может, новой. В кухне пахло летом и уютом. А впереди — пирог. И руки, которые будут месить тесто вместе с её.

***

Майя встала на носки, вытягивая руку к верхней полке, с которой нужно было достать муку. Она приняла несколько ловких шагов, словно ласточка, взмахнувшая крыльями, и, не отрываясь от своей цели, передала Соня упаковку в руки.

— Всё, бери, ставь на стол, — сказала она, расправив плечи.

Софья послушно поставила упаковку на стол, но пока Майя стояла на носках, задевая плечом полку и продолжая доставать нужные продукты. Она принесла сахар и соль, несколько пакетов дрожжей и ванильный сахар, а затем направилась к шкафу с посудой.

— Стакан... мерный стакан, где он? — Майя прищурилась, на мгновение останавливаясь, а потом с радостью заметила нужный предмет. Потянулась и достала его, присев на корточки, чтобы поставить на стол.

Соня стояла рядом, наблюдая, как девушка в своих попытках доставать предметы с полки словно играла в мини-спектакль. Как в её жизни было много таких маленьких моментов — Майя, погружённая в процесс, с такой легкостью и радостью двигалась, что иногда Соня забывала, как это было важным.

— Так, теперь что? — Майя обернулась,— Ягоды для пирога. Ты какие любишь?

Софья усмехнулась, когда Фролова открыла морозильник, вынимая пакет с замороженными ягодами.

— Бананы, — ответила она хитро, с лёгкой насмешкой на губах.

Майя замерла на секунду, прищурившись.

— Какой банан? — спросила она, не совсем понимая, что происходит. — Банан не ягода.

Софья подмигнула, едва сдерживая улыбку.

— Банан тоже ягода, — произнесла она с невозмутимым видом, наслаждаясь моментом.

Майя посмотрела на неё, не в силах скрыть недоумение, но вскоре снова взяла инициативу в свои руки.

— Малина, думаю, лучше подойдет, — ответила она, переведя разговор на более привычные темы. Момент между ними стал тёплым, тихим, как будто пирог, который они собирались приготовить, стал символом их близости, маленькой общей традиции.

Фролова, полностью поглощенная процессом, следила за рецептом в книге, внимательно добавляя в миску ингредиенты и тщательно их перемешивая. Соня стояла рядом, помогая, аккуратно добавляя нужную граммовку продуктов и следя за каждым шагом.

— Ну, тесто готово, — сказала Майя, слегка нахмурив брови, наблюдая за жидкой консистенцией. Она приподняла ложку, проверяя текстуру, но видела, что оно было немного более жидким, чем хотелось бы.

Софья, не отрываясь от процесса, взяла немного теста на кончик пальца, намеренно намазав его себе на нос и мгновенно указала на нос Майи.

— У тебя что-то на носу, — сказала она, тянувшись к девушке и оставив след теста на её носу.

Майя мгновенно отреагировала, скривив лицо и взмахнув рукой.

— Эй! — воскликнула она, морщась. — Оно противное!

Она быстро вытерла нос салфеткой, но по лицу всё равно оставался след теста, который никак не удавалось убрать.

— Сама ты противная, — рассмеялась Соня, наблюдая за недовольными глазами Майи. Она вряд ли могла сдержать улыбку, видя, как та раздражается, хотя обе прекрасно знали, что в этой ситуации больше было веселья, чем неприятности.

Майя посмотрела на неё с покачиванием головы, но не смогла скрыть улыбку.

— В духовку? — спросила Кульгавая, указывая на форму.

— Да, только ты ставь, — быстро ответила Майя, отступая чуть назад и отряхивая руки от муки.

— Почему я? — Соня удивлённо приподняла брови, но уже потянулась к духовке, ловко открыв её ногой. Тёплый воздух вырвался наружу, пахнув сырой выпечкой и разогретым металлом.

— Я этой печки боюсь как огня, — призналась Майя с самым серьёзным видом, будто речь шла о чем-то по-настоящему опасном. Она даже сделала шаг в сторону, словно вдруг духовка могла вспыхнуть прямо сейчас.

Соня остановилась, прижимая форму к груди, и посмотрела на неё с усмешкой.

— Серьёзно? — спросила она, и в следующее мгновение рассмеялась — звонко, легко, будто всё напряжение последних дней внезапно растворилось. — Май, она не кусается.

— Я не уверена, — буркнула Фролова, но на губах уже играла лёгкая улыбка. — Один раз обожглась — с тех пор доверяю только тем, у кого рефлексы быстрее.

— Ну всё, считай, теперь я главная по огню и тесту, — Соня аккуратно поставила форму внутрь и закрыла дверцу. — Если что, пирог — на моей совести.

— А я на всякий случай отойду метров на пять, — хихикнула Майя, прячась за её спиной. — Вдруг он решит взорваться.

— Печка или пирог?

— Кто знает, с таким поваром — всё возможно.

***

Пирог только начал румяниться, заполняя кухню тонким, уютным ароматом сладкого теста и ванили. Воздух становился всё гуще, тёплее — как будто сама атмосфера становилась мягче, спокойнее.

Майя методично, с почти машинальной точностью, складывала оставшиеся ингредиенты обратно по местам — сахар в банку, масло в холодильник, яйца в лоток. На столе осталась только мука, забытая, как одинокий свидетель кулинарной бойни.

Соня в это время стояла у раковины, моющая миски, венчики, лопатки. Вода журчала в унисон с её лёгким напевом — что-то без слов, просто мелодия, которой она заполняла тишину.

— Вот и чистота, — сказала Майя, оглядывая результат. Она потянулась к последнему предмету на столе — пачке муки.

Но её опередили.

Сзади неожиданно оказалась Соня — теплая, с мокрыми руками и озорством в глазах. Она обняла Майю за талию, прижавшись носом к её кудрям, вдыхая запах шампуня и чего-то её личного, родного.

— Напугала... — выдохнула Фролова, чуть выронив пачку. Она обернулась, почти уткнувшись лбом в лоб своей внезапно слишком тактильной возлюбленной.

— А ты не бойся, — прошептала Соня, ухмыляясь и мягко вжимая её бедрами в столешницу. Движение было одновременно нежным и вызывающим — смесь заботы и игры.

Майя застыла. Не потому что это было плохо — скорее потому что так не делали. Так с ней никто не был. Тактильность, близость — они пугали её, дезориентировали, но от этой растерянности внутри расцветало странное тепло.

— А ты красивая, — добавила Кульгавая, вдруг глядя на неё так, будто видела впервые. Взгляд у неё был прямой, почти невыносимо внимательный, прожигающий, как солнечный свет через стекло.

Щеки Майи тут же окрасились в мягкий румянец, губы чуть разомкнулись, дыхание стало неровным. Она тянулась ближе — совсем чуть-чуть — чтобы коснуться губ, почти не осознавая этого...

Но Соня, дернувшись в последний момент, вместо поцелуя скользнула щекой по её щеке, заставляя вздрогнуть.

Майя открыла глаза, встречаясь с её хитрым, беззастенчиво довольным взглядом.

— У тебя опять что-то на лице, — проговорила Соня слишком спокойно.

Прежде чем Фролова успела отреагировать, ладонь Сони, наполненная мукой, поднеслась к её губам и она сделала резкий выдох ртом— белый порошок закрыл ей глаза, щёки, часть губ.

— Ты долбаёбка! — сдавленно воскликнула Майя, жмурясь и махая руками, попадая в облако белого воздуха. Смех Сони разносился по кухне звонко, искристо, как капли воды в солнечный день.

Майя кашлянула, протирая глаза, и, не думая, схватила тоже немного муки.

— А ну стой! — она сделала шаг вперёд.

Соня отступила с невинной миной. Но уже было поздно. Война была объявлена.

Русая метнулась в сторону, но Майя уже успела размазать ей по щеке ответную «отметку» — мягким движением, мстительным и в то же время почти заботливым.

— Коза — Кульгавая засмеялась, пытаясь поймать её за руку, но Фролова, смеясь в ответ, отступила, заслоняясь мукой, как щитом.

— Это ты начала, между прочим! — отскакивая назад, оправдывалась Майя, но глаза её светились — даже ресницы были чуть припорошены белым. — Могли бы просто печь пирог, спокойно, по-человечески...

— Скучно! — Соня дернулась вперёд, но та увернулась. — А так — кулинарная дуэль века!

— У тебя вся щека белая!

— Зато красивая, — Соня фыркнула, оглядывая Майю с открытым восхищением. — Ты, кстати, тоже. Как будто в сахаре каталась.

— Это ты меня в сахаре испортила, — смеётся Майя, делая шаг ближе, осторожно, как будто всё ещё не веря, что может быть вот так — весело, близко, легко.

А потом между ними наступает короткая, дразнящая пауза.

Тишина, наполненная дыханием, тихим гулом духовки, сладким запахом и чем-то, что витало в воздухе — между взглядом и прикосновением, между мукой на щеках и смешанными чувствами внутри.

— Если я тебя сейчас поцелую, ты не будешь бросаться яйцами? — спрашивает Соня, уже подступая ближе.

— Зависит от того, как поцелуешь, — усмехается Майя, но уже не убегает. Стоит, чуть склонив голову, замирает.

И Соня целует — не ярко, не торопливо, а очень нежно, как будто впервые. Осторожно касается её губ, будто бы боится задеть что-то больное, что-то незажившее. Пальцами мягко касается щеки, по которой недавно размазывала муку.

Майя закрывает глаза, и на секунду весь шум кухни исчезает.

— Вот теперь ты точно сладкая, — шепчет Соня после, почти в губы. — Как пирог, только лучше.

Майя усмехается, прижимаясь лбом к её лбу.

— Ну раз мы такие сладкие, может, уберемся? — улыбается она.

Соня кивает, с трудом сдерживая смех.

***

Кухня уже почти сияла: ни следа от муки, никаких липких разводов от теста. Влажные тряпки уверенно скользили по столу, по полу, по дверцам шкафчиков. Девушки работали молча, но с лёгкой улыбкой: движение было слаженным, почти домашним. Но без небольших игр всё же не обошлось. Майя, выждав момент, от души хлопнула Софью мокрой тряпкой по бедру.

— За нос, — ехидно прокомментировала, когда Кульгавая недоумённо взвизгнула.

— Подлая ты женщина, — смеясь, пробормотала та и отступила к раковине.

И как раз в тот момент, когда всё вокруг стало вновь узнаваемо аккуратным, на кухне послышались шаги. Вошли бабушка Нина с дедушкой Степаном. Бабушка поставила пакет в угол и оглядела пространство с прищуром.

— А чем вы тут занимаетесь, а? — спросила она, будто не видела идеальную чистоту, подмигнув.

— Пирог готовили, — быстро ответила Майя, повесив тряпки сушиться на ручку духовки.

— И мукой метались, если по одежде судить, — усмехнулся Степан, оглядывая двух девушек. У Сони мука запуталась в волосах, а у Майи — на щеке белела полоска и ресницы были белые.

— Дайте-ка я вас запечатлею, — добавил он и, не дожидаясь согласия, достал маленький серебристый фотоаппарат, который носил всегда с собой.

— Деда, не надо, — улыбаясь, пробормотала Майя и переглянулась с Соней.

— Встаньте рядом, — не обратил он внимания. — А то стоите, как чужие.

Софья только хмыкнула, но тут же легко обняла девушку за плечи, притянув ближе. Майя в ответ положила руку ей на спину, пальцы скользнули чуть выше по лопатке. Они обе улыбнулись — по-настоящему, как будто в этот момент всё действительно было хорошо.

Вспышка.
Щелчок.
Миг тишины.

Степан посмотрел на экран, удовлетворённо кивнул.

— Вот это кадр. Лица счастливые, глазёнки сияют.

— Я её распечатаю и в рамочку поставлю, — рассмеялась Нина, подойдя ближе и заглянув в экран. — Повешу в кухне. А то надо уже новых семейных фото.

Майя густо покраснела, но не отстранилась. Соня улыбнулась, не убирая руки с её плеч. И в эту минуту казалось, будто всё — и запах выпечки, и солнечный свет из окна, и даже мука в волосах — стало частью какого-то важного, домашнего и очень тёплого момента.

Степан ещё раз щёлкнул фотоаппаратом — на этот раз кадр получился особенно светлым, будто сам воздух в комнате был наполнен добром.

— Вот это память, — сказал он, а потом добавил: — Только не поругайтесь из-за пирога. А то кто-то съест больше.

Девушки переглянулись и засмеялись.
А на экране фотоаппарата — две фигуры рядом. Счастливые, в муке, в домашней одежде. Рядом, как будто всегда были вместе.
Щёлк — и момент остался навсегда.

| сделайте мне пирог с бананом