всё против.
Лес уже скрылся за спинами, растворившись в закате вместе с кадетами — те неспешно уходили к лагерю, переговариваясь вполголоса. Майя шла рядом с отцом, но казалось, будто одна. Между ними оставалось достаточно места, чтобы втиснуть туда целую пропасть — молчаливую, глухую, тяжелую.
Глаза — в землю. Шаги — неуверенные, будто на каждом сантиметре почвы могли быть гвозди.
В голове крутилась одна-единственная мысль, давящая, будто груз на плечах:
«Два дня.»
Послезавтра. Послезавтра она уже не увидит Кульгавую. Не услышит голос, не дотронется до щеки, не услышит смех с хрипотцой.
Из этой вязкой тишины её вдруг выдернул голос отца:
— Чё раскисла? — спокойно, почти мягко, без подкола.
Майя чуть вздрогнула, будто не ожидала, что он вообще что-то скажет.
— Ничего, — тихо. И враньё, в котором не верит даже она сама.
Пауза. Слишком долгая, чтобы быть случайной.
— Из-за неё? — коротко. Ни имени, ни уточнений, но Майя знает, кого он имеет в виду.
Она не отвечает, даже не кивает — просто тишина, в которой этот вопрос повисает и остаётся, как рябь на воде.
— Ничего. Земля круглая. Ещё увидитесь, — просто говорит отец и хлопает её по плечу.
Жест странный. Будто вырванный из другого отца — не того, что был вчера. Не того, кто с раздражением запрещал ночёвку, косо смотрел на кадетскую форму, выдыхал тяжело при каждом упоминании лагеря.
И в этот момент она его не узнаёт.
Он идёт рядом, как всегда, но внутри что-то меняется. Не громко, не с фейерверком. Просто маленький сбой в системе.
Майя поднимает взгляд, смотрит в спину уходящего отряда, потом — в небо.
И молчит. Потому что всё, что чувствует, — не укладывается в слова.
***
Домой они заходят молча. Как всегда.
Тапки под ногами скрипят по половицам, но даже этот звук будто боится нарушить ту тишину, которая повисла между ними. Алексей, не говоря ни слова, проходит на кухню — моет руки, как по привычке, будто смывает не только пыль с похода, но и всю неловкость, все эмоции, всё то, что не может или не хочет озвучить.
Майя остаётся в прихожей. Стоит, не разуваясь, будто не решается сделать шаг внутрь, будто что-то держит.
И тут в её поле зрения появляется дед.
— Майечка! — голос тёплый, радостный, словно не видел её не день, а год. Он сразу подходит и обнимает её — по-настоящему, крепко, не дежурно. — Как поход? Фотки хоть делали?
— Поход отлично... фотки сделали, — отвечает она, стараясь вытянуть из себя улыбку. Но она выходит какой-то кривой, натянутой. Словно губы забыли, как это — радоваться по-настоящему.
Степан замечает это сразу. Слишком хорошо он знает внучку.
Он обнимает её крепче, одной рукой гладит по спине, а потом прижимает к себе, целует в макушку.
— Потом поделишься? — мягко, почти шёпотом.
Майя лишь молча кивает. Горло перехватывает, говорить трудно.
— Иди, — говорит он, отпуская. — Отдохни. Всё потом. Всё по порядку.
И она уходит. Медленно. Ноги сами ведут наверх, а внутри будто камень. В груди, в животе, в голове. Всё сразу.
***
Солнечные лучи мягко пробивались сквозь полупрозрачные занавески, ложась на лицо Брюнетки. Впервые за долгое время она проснулась без будильника и без чувства тяжести в груди. На душе было удивительно спокойно. Может, всё ещё впереди, может, боль накроет потом — но сейчас было просто хорошо.
Она потянулась, скинула с себя одеяло и села на кровати, оглядывая комнату. Рюкзак, зипка, фотоаппарат — всё на месте.
На кухне с первого этажа что-то шкворчало, и доносился голос деда, который как всегда подпевает под радио. Майя хмыкнула, босиком направляясь туда. Она не была голодна — ей просто хотелось быть рядом с кем-то, кто не задаёт лишних вопросов.
— Проснулась, радость моя? — дед с улыбкой перевернул блин на сковородке. — А у нас тут завтрак героев.
— Ага, героев, у которых с утра блины с вареньем, — усмехнулась она, садясь на табурет. — А варенье малиновое?
— Само собой.
Он ставит перед ней тарелку и подмигивает. А Майя ловит себя на мысли, что чувствует себя живой. Не загнанной, не замкнутой, не на грани — просто живой. И это уже очень много.
На кухне вкусно пахло жареными блинами, в чашках остывал крепкий чай, а из старенького радиоприёмника звучала музыка из 90-х — мелодии, под которые дед то и дело начинал насвистывать, не попадая в такт, но с таким энтузиазмом, что Майя лишь качала головой и улыбалась.
Они сидели за столом, наслаждаясь завтраком. У Фроловой за щекой исчезал последний кусочек блина с малиновым вареньем, и она с довольным вздохом облокотилась на стол.
— Мне нужно ещё фотографии распечатать, — вспомнила она, облизывая варенье с пальцев и подтягивая кружку к губам.
Дед отложил вилку, кивнул.
— Хорошо, посуду помоем — и распечатаем. Сегодня день свободный, так что можем даже выбрать рамки.
— Рамки? — удивилась она, но в голосе звучала искренняя заинтересованность.
— Конечно. Такие снимки — не просто на телефон глядеть. Их надо на стену. Чтобы потом вспоминать.
***
Стол был прибран, посуда вымыта до скрипа, и, не теряя темпа уютного утра, они вдвоём направились в комнату деда — то самое место, где всё напоминало о его увлечениях и порядке. На угловом столе стоял старенький, но рабочий ноутбук, рядом — массивный принтер, чуть гудящий от напряжения, а провода от него были аккуратно скручены, как нервные окончания, тянущиеся к делу. Всё выглядело как маленький центр домашней полиграфии.
— Вставляй, щас будем смотреть, — Степан опустился на свой привычный рабочий стул, скрипнув спинкой.
Майя достала карту памяти, вставила её в ноутбук, и уже через пару секунд на экране щёлкнула папка, открывая десятки снимков. Без раздумий она устроилась на колено деда, словно в детстве — когда приходила сюда рисовать, играть в "найди отличие" или просто сидеть с ним в тишине.
Они начали листать.
Сначала — зелень леса, свет, пробивающийся сквозь ветви, кадеты в формах у ручья, около заброшенного колодца. Потом — глупые рожи, сделанные в спешке и от смеха. Майя хихикала, натыкаясь на лицо Никиты с гримасой и Сони с сосновой веткой вместо усов.
Мелькали фотографии команд, которые она сделала сразу после игры в шпионов. Неровные, чуть смазанные, но живые — полные движения и воздуха.
— Целый альбом можно собрать, — усмехнулся Степан, помечая понравившиеся жёлтой звёздочкой.
— Вот эти, с кадетами, печатай по две, — Майя ткнула пальцем.
— По две?
— Одну себе оставлю. Другую — им, на память.
Дед кивнул с лёгкой улыбкой, не задавая лишних вопросов. Он только порадовался этой её заботливости — в ней всё больше просыпалась взрослая девушка.
Дальше — вожатые у костра. Огненный свет, звёзды, тени на лицах — в этих кадрах было что-то неуловимо важное, настоящее. А потом экран щёлкнул — и появилось то самое фото.
Сделанное Никитой.
Майя лежала на спине, в мягком свете походного фонаря. По её лопаткам и скользила рука Сони — касание лёгкое, почти невесомое, но в этом жесте была вся правда той ночи. Майя на фото прищурена, как кошка, между смехом и расслабленностью, и выражение её лица — самое искреннее из всех.
— Нашла слабую точку, я смотрю, — хмыкнул Степан, хитро взглянув на внучку.
Майя покраснела. Горячо стало сразу — в ушах, в щеках, даже в пальцах.
Но следующая фотография была ещё сильнее.
Сделанная в темноте, с мягкой вспышкой, она застала их уже во сне. Майя прижата лбом к шее Сони, их тела сплелись под пледом, руки всё ещё лежали на её спине. У обеих закрытые глаза, растрёпанные волосы, и такая тихая, интимная близость, что сердце кольнуло чем-то нежным и немного щемящим.
— Вот это кадр, — тихо сказал Степан. — Какие хорошие.
— А вот эту фотку я не видела... — прошептала Майя, не отрывая глаз от экрана. Словно боялась спугнуть что-то драгоценное.
— Конечно. Ты спала, — с усмешкой ответил дед.
Принтер ожил — зашуршал, зажужжал, и на свет начали появляться маленькие прямоугольники памяти. Фотографии, одна за другой, вылезали из-под крышки: кадеты, игры, костёр, и, наконец — они вдвоём.
Майя помогала раскладывать отпечатанные снимки на стопки: одна — кадетам, другая — себе. Некоторые кадры она сразу отложила в сторону, аккуратно — они пойдут в альбом. А парочку самых личных спрятала под ладонью.
И когда работа была закончена, в комнате снова стало тихо — приятная, утренняя тишина, полная воспоминаний и чуть-чуть будущей тоски. Но не сейчас.
Не долго думая, Степан поднялся со стула, подошёл к старому, потёртому комоду в углу комнаты и открыл один из нижних ящиков. Майя, зная этот звук почти наизусть, не удивилась: дед часто доставал оттуда что-то редкое — то письма бабушки, то старые монеты, то засохшие билеты с их поездок. Но сегодня он достал два альбома.
Один — знакомый ей с детства, массивный, в красной тканевой обложке, чуть выцветшей по краям. Это был их семейный архив — фотографии из молодости родителей, её детские снимки с тортом на щеках, выезды на рыбалку с дедом, походы в лес, смех, снег, жизнь.
А второй — намного меньше по размеру, аккуратный, в тёмно-зелёной обложке с замочком сбоку и блестящей золотой надписью на фронтальной вставке:
«Альбом. Сохрани всё тут».
Он был почти новым. На обложке — пустое пространство под первую фотографию. Внутри — плотные страницы с окошками, ждущими своих историй.
Степан протянул его ей, словно передавал ключ от чего-то личного, важного и очень хрупкого.
— Вот этот будет твоим. Не семейный, а личный, — проговорил он, понижая голос, будто открыл ей секрет. — Я думаю, ты знаешь, что там должно быть.
Он посмотрел на неё с той своей доброй хитринкой, которая всегда означала: «Я всё понимаю, просто молчу».
Майя взяла альбом с особенным чувством — как будто ей вручили не просто блок с кармашками, а место, где можно сохранять себя. Себя настоящую. Такую, какой не всегда поймут или примут, но которую она знает — и теперь будет беречь.
В красный, большой, семейный альбом они вместе вклеили фотографии, сделанные у костра: кадеты, вожатые, кто-то с гитарой, кто-то с чашкой чая, Алексей, сидящий чуть в стороне, Майя — в серой зипке. Снимки дышали теплом.
А когда дело дошло до зелёного — она отнесла его к себе, в комнату. Не спеша, с лёгким волнением на пальцах, она разложила отпечатанные фотографии перед собой и выбрала три.
Первая — с командой красных. Победный снимок после игры в «Шпионы». Уставшие, растрёпанные, но сияющие. Этот кадр был началом чего-то — и она это чувствовала.
Вторая — фотография, где она спит, прижавшись к Соне. Её волосы на плече, ладони Сони — на спине. Такая тишина и близость, что сердце у Майи сжалось, когда она вставляла фото в кармашек.
Третья — одна из самых ранних. Снятая ещё в тот день, когда она впервые оказалась в лагере. На ней — она в военной фуражке, растерянная, но гордая.
На обложку она так и не вставила фото. Подержала отпечатки в руках, пересмотрела каждую — и поняла: это место ещё не выбрано. Обложка заслуживает снимка, который станет самым важным. Ещё будет.
Она аккуратно закрыла альбом, провела пальцами по золотой надписи и положила его в нижний ящик письменного стола. Туда, где раньше хранились детские записки и старые открытки.
Теперь там будет память.
Память об этом лете. О тех, кто делает её сильнее. О человеке, чьё имя хотелось пришить себе.
И, закрывая ящик, Майя подумала — если каждый кадр беречь с теплом, они и спустя годы будут говорить громче слов.
Спустя пару минут после того, как альбом был спрятан, Фролова всё-таки не удержалась. Потянулась к ящику снова, аккуратно достала зелёный томик с золотой надписью, словно к чему-то личному, почти потаённому.
Она села на кровать, подогнув ноги, разложила альбом перед собой, вытащила из пенала чёрную ручку — ту самую, которой обычно писала в блокноте. Чернила у неё были мягкие, густые, как вечерняя тишина, и ложились на бумагу красиво, будто сама ручка понимала важность происходящего.
Первой поддалась фотография с кадетами — победа команды в «Шпионах». Лица на снимке были уставшими, но довольными, кто-то держал флажок, кто-то делал «победное» лицо.
Майя медленно подвела ручку к пустому полю под фото и написала:
«Победа красных. Шпионы.»
Без пафоса, коротко, по сути. Но взгляд становился на этих лицах, вглядывался, будто боялся что-то упустить.
Дальше — фотография, где она в форме, сделанная в день, когда ей впервые дали её примерить. Снимок немного светлый, чуть не по центру, но что-то в нём было правильное, важное. Как будто случайный кадр, который вдруг оказался слишком личным.
Майя наклонилась ближе, прижала кончик ручки к бумаге.
«Примерка чужой гордости.»
Она задержала дыхание. Почему-то именно так. Это было не про одежду, а про мечту, которая всегда была рядом, но никогда не принадлежала ей.
А потом... последняя из отобранных. Та самая. Соня. Ночь. Лагерь. Палатка.
Фотография, от которой сердце будто останавливалось.
Она долго смотрела на неё. Губы приоткрыты, как будто слова были где-то рядом, но не складывались. Рука дрожала. И только когда внутри стало чуть спокойнее — будто после затянувшегося вдоха — она аккуратно вывела:
«Вот так выглядит моё "любят"»
Написано было чуть наклонно, с дрожью в линиях. И всё равно — красиво.
Майя выдохнула. Провела пальцами по краю страницы и закрыла альбом. Осторожно, как что-то живое.
Теперь он был не просто альбомом. Теперь он стал домом для воспоминаний, которые она не позволяла никому услышать — кроме бумаги, чернил... и, может быть, когда-нибудь — неё.
***
Она знала: завтра Соня уезжает.
Мысль эта гудела где-то на заднем фоне, как далекий поезд, неумолимо приближающийся. Девушка сидела в своей комнате, скрестив ноги на кровати, и перебирала в голове — что можно оставить ей? Что не просто вещь, а кусочек её самой?
Записка.
С этого стоит начать.
Она достала лист бумаги и черную ручку с тонким, мягким стержнем. Рука дрожала. Не от страха, не от холода — просто внутри всё дрожало тоже. От нежности, от тяжести последних дней, от желания быть рядом хоть немного дольше.
Слова рождались в процессе. Она не продумывала текст заранее, не выстраивала фразы — они выходили будто сами собой, как будто давно были готовы и просто ждали этого листа.
По щекам катились горячие слёзы. Не от грусти. От близости. От того, что позволяла себе быть настоящей в этих строках. Майя открывала часть своей души — ту, которую не делила почти ни с кем.
Ручка чуть поскрипывала, как бы подтверждая каждую мысль.
Прошло минут двадцать. Она закончила, выдохнула. Уронила ручку на кровать.
Перечитала. И улыбнулась. Слабо, несмело — как улыбаются себе в отражении, когда никто не видит. Одна из капель, скатившихся с её щеки, упала на край листа, оставив маленькое мокрое пятнышко. И ей показалось, что так даже честнее. Живее.
Что-то внутри подсказывало: нужно добавить ещё что-то.
Она встала, подошла к письменному столу и выдвинула один из нижних ящиков. Там, среди старых ручек, записок и заколок, лежала помада. Розовая. Когда-то её оставила мама, и Майя не пользовалась ею — предпочитала тинты, блески, что-то легкое. Но сейчас, не раздумывая, открыла колпачок и провела по губам.
Поднесла лист ближе, прижала угол к губам и оставила на нём отпечаток поцелуя.
Только тогда она позволила себе почувствовать: всё. Готово.
Девушка аккуратно сложила записку пополам, подержала в руках, будто обнимала её, и отложила в сторону. Она отдаст её завтра.
Софья сидела на краю спортплощадки, облокотившись на спинку лавки, и рассеянно следила, как солнце медленно опускается за корпус. Вокруг кто-то болтал, кто-то пытался сделать вид, что ещё не чувствует конца смены. Она же — просто слушала.
— А вы после лагеря чем заниматься будете? — лениво бросил Никита, опускаясь на асфальт у самой лавки.
— Я с родаками на море, — зевнула Оксана, лёжа на спине и глядя в небо.
— А я работать пойду, — пожал плечами Вова. — И к тёте в Москву, может.
Кто-то хмыкнул, кто-то рассмеялся. Но потом повисла маленькая пауза, и Никита повернулся к Соне.
— Сонь?
— А что я? — она приподняла бровь и выдохнула, будто не хотела быть замеченной. — Я ещё не знаю. Я бы тут осталась.
Слова упали будто в глухой лес. Неудобная тишина, которую быстро разорвала Мафтуна:
— Да не кисни ты из-за кудрявой. — Она мягко пихнула её плечом, с привычной добротой.
Не кисни...
Легко сказать. Соня закусила щеку изнутри, пряча под смехом ответ, который не могла выдать вслух.
Но ведь именно кудрявая всё и поменяла.
С её наполовину сломанной улыбкой, с этой дерзостью, что скрывала столько боли, с её голосом, шепчущим в голосовых.
И именно кудрявая — оставила в Соне след, который уже не сотрёшь.
Не сотрёт никто, не сотрёт Ангарск, не сотрёт даже время.
С ней она впервые не боялась быть настоящей. С ней всё было ясно и просто — несмотря на весь их бардак.
А теперь... всё будто обернулось против них.
Против двух девчонок, которые просто хотели немного лета.
Вечером в их чате появилось сообщение: «Уезжаем ровно в 12, приди пораньше».
| не очень мне нравится данная глава, но она будет как пауза перед отъездом.