нашему июню пришёл конец.
Ночь прошла быстро.
Не успела она толком закрыть глаза, как показалось — уже утро. Сон был беспокойным, рваным. Мысли, как птицы в клетке, метались и не давали уснуть. Майя снова и снова прокручивала всё в голове — те взгляды, прикосновения, слова. В груди щемило, как тогда, в ночь перед признанием. Не страх, не ожидание — нечто между.
Она проснулась с первыми проблесками рассвета.
Комната была полутёмной, прохладной. Тишина держалась цепко — даже ветер за окном казался сонным. Фролова приподнялась на локтях, осматриваясь, будто ждала, что кто-то будет рядом. Но она была одна. Как и положено в такой утренний час.
Мысль о Соне появилась мгновенно.
Рано. Ещё рано.
Но её не отпускало.
Все ещё спали. Или делали вид.
Она знала, что отец уже в лагере — вчера мельком сказал, что его вызвали по делу, «проконтролировать кое-что». Значит, дома только старики, мама и брат. Это даже к лучшему.
Она встала тихо, босиком прошла через комнату. Пол холодил ноги.
Решила — надо освежиться.
Хотя душ по утрам она не любила: всегда казалось, что вода смывает сон слишком резко, без пощады. Но сейчас — было иначе. Будто только вода могла стереть внутреннюю дрожь, сбить рой мыслей.
Брюнетка включила воду и стояла под прохладными струями с закрытыми глазами, прислушиваясь к себе. Хотелось замедлить утро. Спрятать его подольше.
Но время не прячется. Оно идёт.
В душе она провела почти час.
Не потому что мылась — просто стояла под водой, пока плечи не начали дрожать от прохлады, а мысли хоть немного не утихли. Было в этом что-то странно правильное. Как будто всё внутри требовало чистоты, покоя, готовности к дню, который будет важным.
Вернувшись в комнату, Майя долго стояла у шкафа.
Розовая футболка с мелким принтом — немного выцветшая, но любимая. Серые шорты до колен. Браслет, что она носила всегда, аккуратно застёгнут на запястье.
Она подошла к зеркалу, провела рукой по волосам, поправила складку на футболке. Ни макияжа, ни лишних украшений — всё просто, по-домашнему. Но в этом и было намерение: быть собой.
Она была готова к выходу. Но ещё не время.
Фролова не пошла ни на улицу, ни в лагерь.
Она знала — Соня сама напишет.
Сама скажет, когда пора.
Когда можно. Когда нужно.
И тогда — она пойдёт.
А пока — она просто сидела в своей комнате, на краю кровати, перебирая уголки записки, свернутой в плотный маленький прямоугольник.
Подарок лежал рядом, спрятан в белую коробочку и перевязанный тонкой оливковой лентой.
Оставалось только ждать.
Тихо. Терпеливо. Как перед чем-то большим.
***
Свет утренний был мягким, размытым. Он ложился на подоконник, касался штор, стекал по полу — почти как вода. Было тихо.
Майя сидела, не в силах заняться чем-то настоящим. Руки сами тянулись к блокноту, но писать не хотелось. Кажется, всё уже было сказано — в письме, в снимках, в подарке, в каждом взгляде, который ей удавалось украсть в последние дни.
Время двигалось странно.
Медленно, будто вязко, но при этом с болезненной неизбежностью. Она проверила телефон. Без новых сообщений. И всё же — уже почти девять.
Майя поднялась, прошлась по комнате, прислушалась. В доме всё ещё спали. Даже бабушка. Это редкость. Обычно в такую пору на кухне уже шуршали кастрюли или шёл тихий радиоголос.
Она снова подошла к коробке с подарком, аккуратно поправила ленту. Пальцы на секунду задержались на узелке. Захотелось развязать, ещё раз взглянуть, но она знала — не надо. Он уже завершён, закончен, завершённый ею самой. Это не про подарок, это про внутреннюю точку, про то, что она сделала всё, что могла.
И тут — вибрация.
Телефон в руке, в одно мгновение.
Чат. Тот самый.
«Я уже встала. Если хочешь — приходи. Только по-тихому. Все ещё спят»
У Майи перехватило дыхание.
Она перечитала сообщение трижды, будто боясь, что оно исчезнет. Потом — быстро натянула кеды.
Никакой суеты. Только сердце стучит в груди так, что, кажется, его слышно даже сквозь стены.
Она тихо вышла из дома, не закрывая дверь до конца, чтобы не щёлкнул замок. Воздух на улице был прохладным, но приятным. И в нём было всё: тревога, ожидание, нежность, тепло.
В этот момент она знала — всё, что будет дальше, уже не остановить.
Фролова шла быстро, почти торопливо, будто каждое движение отнимало у неё драгоценные секунды. Так оно и было. Телефон в руке показывал 9:30. Всего два с половиной часа. Она чувствовала, как сжимается грудь — будто кто-то высыпал туда песок, и теперь он медленно просыпается сквозь пальцы времени.
Впереди — знакомые ворота. Те самые, через которые они когда-то пробирались с ребятами, хихикая и оглядываясь по сторонам. Но сегодня не было ни хихиканья, ни обходных путей. Сегодня она шла прямо, не сворачивая. Навстречу — фигура, знакомая до боли. Отец. Строгая спина, руки за спиной. Он не сделал ни шага навстречу, не подал виду, что заметил её сразу — но он ждал.
Майя подошла почти вплотную. Сердце билось не из-за него — впервые за долгое время. Она почти не смотрела ему в глаза, ожидая холодного, раздражённого голоса. Готовилась к тому, что он снова закроет ей путь.
— Пришла прощаться? — спросил он спокойно. Почти ровно. Ни капли иронии.
Майя уже набрала в грудь воздуха, чтобы ответить резко, уколоть первой:
— А что? Снова...
Но договорить не успела.
— Тебя ждут, — сказал он просто, и кивком указал — проходи. — даже шаг в сторону сделал, чтобы не задерживать.
Фролова прошла мимо, почти не веря. За воротами — уже другая реальность. Солнечный свет падал иначе, трава казалась гуще, запах хвои — ярче. Она не обернулась.
Сегодня не об отце. Сегодня о ней. Только о ней. Только о Соне.
***
Кульгавая стояла у корпуса, почти за углом — там, где не доставали взгляды, не выходили окна. Место было укрытием, маленькой тихой точкой перед громким концом. Спина прямая, плечи отведены назад, как учили, но внутри всё шаталось.
И тут — знакомый силуэт. Она узнала его мгновенно. Даже если бы вокруг было сто человек — всё равно бы увидела. Майя.
Соня срывается с места. Подошла — нет, бросилась — и тут же заключила Фролову в объятия. Крепкие, отчаянные, будто в этом касании можно сохранить недостающий кусочек души, не дать ему выпасть.
— Май... — прошептала она. Голос дрожал.
— Сонь, ты чего? — Майя подняла глаза и застыла. На неё смотрела Соня — с глазами, полными слёз.
Фролова не сразу поняла, что произошло. За весь месяц — ни одной слезы. Ни разу. Ни при ней, ни между строк. Соня всегда держалась, даже когда было тяжело. А сейчас...
— Не плачь, ты что... — прошептала Майя, и её тонкие пальцы стали осторожно стирать капли с щёк. — Сонечка...
Кульгавая сжала губы. Дыхание было резким, сбивчивым, будто её вот-вот затянет в настоящую истерику. Она отворачивалась, прикрывала глаза ладонью, будто пыталась удержать эту волну. Не показать, как больно.
Майя сама обняла её первой. Крепко, но нежно. Поглаживала дрожащую спину, запутанные от волнения волосы.
— Посмотри на меня, пожалуйста... — её голос был тихим, почти детским.
Соня медлила, но всё же подняла глаза. Встретилась с зелёным взглядом, полным той самой опоры, которой ей сейчас так не хватало.
— Прости. Я просто...
— Глупая, не извиняйся, — Майя мягко поцеловала её в висок. — Всё будет хорошо.
— Ты сама-то в это веришь?
— Верю, — твёрдо сказала она. Она не могла позволить себе сломаться. Не сейчас. Не при ней. — И ты поверь.
И они стояли так. Прямо у корпуса. Две девчонки, у которых ещё не было слов прощания, но были объятия. И слёзы. И нежность, в которой Соня впервые позволила себе быть хрупкой.
***
Они сидели на тёплом асфальте, не боясь запачкаться, не боясь, что кто-то увидит. Соня немного успокоилась, но глаза всё ещё оставались красными. Эти глаза выдавали всё без слов, и никакая попытка улыбнуться не могла их скрыть.
Майя наклонилась ближе, продолжая сжимать её руку.
— У меня есть кое-что для тебя. — голос
был тише обычного, будто между ними существовало особое пространство, куда нельзя было врываться громкими звуками.
Соня повернула к ней лицо, и в хриплом голосе прозвучало что-то до боли трепетное:
— Что?
Карие глаза смотрели с такой открытой тоской, будто спрашивали гораздо больше, чем просто про подарок. Спрашивали: «А дальше-то что?»
Майя не отвечала на это взглядом. Только достала из сумки небольшую коробочку — белую, перевязанную тонкой лентой, с наклейкой в виде сердечка в углу.
— Это тебе. — просто сказала она и вложила коробочку в руки Сони.
Соня осторожно взяла её, как нечто хрупкое, чего не хватает, чтобы заполнить пустоту.
— Сейчас открыть?.. — спросила почти шёпотом.
— Как хочешь. — Майя пожала плечами, но на лице читалась сдержанная тревога. Казалось, ей тоже хотелось, чтобы Соня открыла прямо сейчас, но она не настаивала.
Софья посмотрела на подарок, будто разговаривая с ним мысленно.
— Я хочу... но если открою, то снова разревусь. — она прижала коробочку к груди. — Может, лучше позже. В дороге.
Майя кивнула.
— Конечно. Просто... когда откроешь — напиши мне. Скажи, что ты подумала. Хорошо?
— Обязательно. — девушка усмехнулась, уже спокойнее. — Но я уверена, что понравится. Потому что это от тебя.
Молчание, но не неловкое. Напротив — почти священное. Время будто сжалось до одной этой точки, до этого утра и этой дороги, которая начнётся слишком скоро. Они сидели близко, плечо к плечу, и в этом соприкосновении было больше чувств, чем могли бы выразить любые письма.
— А ты? — вдруг спросила Соня. — Ты будешь скучать?
Майя повернулась к ней, не отводя взгляда.
— Я уже скучаю.
И эти слова легли на Сонины ладони так же бережно, как та коробочка — подарок на память, на любовь, на лето.
Минута тишины. Тёплая, не обязывающая. Майя смотрела вперёд, на залитую светом дорожку, пока внезапно не осознала — она почти ничего не знает о Соне. Настоящем. О доме, о городе, о семье. Всё это время она были здесь, в одном замкнутом пространстве, как в капсуле, где прошлое будто стиралось.
— А ты... откуда вообще? — голос прозвучал неожиданно даже для неё самой — неловко, по-детски, с оттенком удивления.
Софья повернулась, на лице появилась усталая, но искренняя улыбка.
— Ангарск. — выдохнула, чуть посмеиваясь. — А ты?
— Новосибирск. — ответила Майя и сразу почувствовала, как между ними расправляется невидимая карта, и расстояние на ней кажется пугающим.
Кареглазая нахмурилась.
— Новосибирск? А... почему так далеко-то? Я думала, ты где-то поблизости. Ну, может, пара часов от деревни.
Майя пожала плечами.
— Я родилась в Иркутске, — начала медленно, будто прокручивая старую плёнку в голове. — А потом, когда мне было шесть, мы переехали. Заболела бабушка — мамина мама. Мы должны были побыть там временно... но всё затянулось. Отец устроился, мама тоже. Прижились.
Она задумалась.
— Иркутск был городом, где мама училась, а потом вышла замуж, но Новосибирск — это её родина.
Соня кивала, слушала внимательно. Её пальцы легонько касались ладони Майи.
— Странно, да? Мы вместе, а таких вещей даже не знали.
— Может, и к лучшему. — Фролова усмехнулась. — Мне было достаточно знать, как ты хмуришься, когда злишься.
— А мне хватало того, как ты мило трешь нос, когда тебе неловко и стыдно.
Снова наступила тишина. Но теперь она была мягкой. Почти благодарной. Они обе понимали: будут разъезжаться в разные стороны, по городам, по ритмам жизни. Но внутри уже было что-то общее.
И пусть Ангарск далеко от Новосибирска, сейчас их разделяло всего несколько сантиметров и одна коробочка между ладоней.
— Знаешь... — Соня подняла глаза, — если бы не лагерь, мы бы никогда не встретились.
— Может быть, и встретились бы. — Майя слабо улыбнулась. — Но точно не так. Не на речке.
— И не влюбились бы. — Соня добавила это так, будто боялась испортить момент, но не могла не сказать.
Майя не ответила. Она только взяла её за руку покрепче. Этого было достаточно.
Разговор на этом не закончился. И не должен был — они обе это знали. Время ускользало, как вода сквозь пальцы, и им хотелось выжать из этих часов максимум. Каждую деталь, каждое слово, каждый взгляд сохранить.
— Какая у тебя жизнь в Ангарске? Вне кадетки? — спросила Майя, устраиваясь поудобнее и кладя голову на плечо Сони.
— В смысле, какая? — Соня чуть наклонила голову к ней.
— Ну... как у тебя дома всё устроено? Какие друзья? Как ты проводишь время, когда свободна?
Соня на секунду замолчала, будто в голове у неё пробежали кадры из обычных будней.
— У меня есть брат. Мишка. — голос её стал мягче, почти задумчивым.
— А сколько ему? Вы близки? — Фролова чуть приподнялась, с интересом глядя на неё.
— Ему тринадцать. — Соня сделала паузу, потом опустила глаза. — Мы не близки... не так, как ты с Кириллом. Мы слишком разные. Он — мягкий, ранимый, добрый. А я... слишком жёсткая. Иногда мне стыдно.
Майя осторожно коснулась её руки.
— За что?
— За своё отношение к нему. — Соня покачала головой. — Я грублю. Даже не потому что злюсь, а просто не умею по-другому. Он что-то спрашивает, а я уже резко. А потом он молчит, а я чувствую себя ужасно. Я ведь помню, каково это — когда с тобой так.
Майя молча кивнула. Она знала, что сказать здесь — не главное. Главное — слышать. Быть рядом.
— А что насчёт круга общения? — мягко спросила она через пару секунд.
Соня пожала плечами, как будто этот вопрос был для неё самым простым.
— Компания есть. Четыре человека. Мы общаемся, гуляем, но... я не могу назвать их близкими друзьями. Мы скорее привычка друг для друга.
Она замолчала, глядя куда-то вдаль.
— Зато теперь у меня есть ты.
Майя обернулась к ней, их взгляды встретились. Тихая фраза прозвучала так просто — без надрыва, без драмы, но с той искренностью, которая не требует доказательств. Она словно легла прямо в сердце.
— У тебя всегда буду я. — ответила Майя, почти шёпотом, но с той же уверенностью, с которой в своё время держала её за руку в темноте, когда никто не знал, что между ними.
Соня улыбнулась. Тепло. Уязвимо. Настояще.
— А что насчёт тебя? — теперь уже спрашивает Соня, переводя взгляд на Майю.
— Да ничего такого. — та пожала плечами. — Дома я, считай, не живу. А вот...
— В смысле не живёшь? — Кульгавая нахмурилась, чуть приподняв голову, словно что-то в голосе Майи сразу заставило напрячься.
Фролова вздохнула, будто рассказ был несложный, но почему-то неприятный.
— Во время учебного года я почти всё время в занята: школа,секции, потом репетиторы. Домой прихожу поздно, иногда только переночевать. И по кругу.
— А летом? — голос Сони стал чуть тише, как будто она уже начинала чувствовать, что за этим кроется что-то глубже.
— Летом просто гуляю. С друзьями. Могу дома не появляться по несколько дней. Ну, прийти, взять вещи и снова уйти.
Русая молчала пару секунд. В её лице появилось что-то настороженное, обеспокоенное.
— А родители что? — спросила она, стараясь не задеть, но не удержавшись.
— Родители? — Майя усмехнулась, но взгляд стал куда более отстранённым. — Бате всё равно. Он приходит поздно, ест, сидит за компом или в гараже ковыряется. Ему вообще как будто плевать, где я. — Пауза. Майя будто собиралась с духом. — А мама... Мама, конечно, недовольна, но не вмешивается. Типа, "главное — глупостей не твори". Она такая... тихая. Привыкла молчать.
Соня опустила взгляд. Слова девушки впитывались в неё, как в губку. На плечи легло странное, тяжёлое чувство. Тревога? Жалость? Беспомощность?
— А почему так? — едва слышно спросила она. — Разве вам не важно... ну... быть вместе? Дома, всей семьёй?
Майя пожала плечами, опуская руки на колени.
— Мне некомфортно дома. Особенно когда там батя. Он всегда чем-то недоволен. Любое слово — как раздражитель. А мама... она просто рядом. Ни холодная, ни тёплая. Я не знаю, как с ней говорить.
Она замолчала на миг.
— На улице легче. Никто ничего не требует. Не трогает. Просто дышишь.
Соня не ответила. Она просто взяла Майю за руку и сжала её пальцы. Без слов. Только это прикосновение — как способ сказать: я слышу тебя. и я рядом.
— Знаешь, может... — Майя медленно выдохнула, словно сомневаясь, стоит ли говорить. — Может, я бы и хотела проводить время дома. С родителями.
Голос её звучал неуверенно, будто это было признание, вытянутое из самого нутра. Кульгавая молчала. Просто слушала.
— Только если бы знала, что меня там ждут. — Майя отвела взгляд. Плечи её будто сжались, как от холода.
— Тебя не ждут? — Соня спросила это осторожно, почти шёпотом.
Майя покачала головой, медленно.
— Если я прихожу, ко мне сразу бежит Кирилл. — она на мгновение улыбнулась, но тут же улыбка исчезла. — А мама... максимум — "еда на плите" или "уберись в комнате, наконец". И всё.
Папа... — она на мгновение запнулась. — Его как будто нет. Он почти не здоровается. Не замечает моего прихода. Будто я там просто проходящий человек.
Она поджала ноги, обхватила их руками и уткнулась подбородком в колени.
— Поэтому я считаю, что мой дом — тут, в деревне. Старики всегда ждут. Обнимают по нескольку раз за день, интересуются каждым днём. Это так просто, но дома такого нет. Никогда не было.
На губах повисло что-то несказанное. Она хотела продолжить — но слова застревали, не складывались.
— И давно у вас так?.. — она не знала, как задать этот вопрос мягче. — Я бы, честно, глядя на вас, никогда не подумала, что вы... как чужие.
— Наверное, с тех пор как я пошла в школу. — Майя говорила медленно, будто листала в памяти давно забытые страницы. — Мы тогда только переехали в Новосибирск. Новый город, новая квартира, все было другое. Батя пропадал на работе, а мама... на ней тогда всё висело.
Она замолчала, подбирая нужные слова, а потом выдохнула:
— Бытовуха, маленький ребёнок, которому надо помогать с уроками, готовить, гулять. А времени и сил нет.
Со второго класса у меня репетиторы — потому что разжёвывать со мной уроки никто не хотел. Не злились, не кричали... просто отстранились. И всё.
Тишина между ними была не пустой — она была наполнена тёплым присутствием. Соня тихо притянула Майю ближе и прижала к себе.
— Мне так жаль. — прошептала она.
— Не надо. — Майя покачала головой. — Я просто... рада, что хоть кто-то это знает. Ты.
Они обе ценили этот разговор.
По-разному — но ценили.
Для Сони это была возможность заглянуть внутрь — туда, где пряталась настоящая Майя, не та, что смеётся и дерзит, не та, что раздаёт короткие фразы в рацию или дразнит на ходу, а другая — тихая, живая, с болью, которую не носишь на лице. И от этого хотелось только крепче держать её за руку. Не отпускать.
Для Майи это была возможность быть услышанной. Не перебитой, не отведённой в сторону общими словами — а по-настоящему услышанной. До конца.
Она чувствовала, как Соня внимает ей всем телом, каждым взглядом, и это — больше, чем сочувствие. Это — признание того, что твоя боль реальна, что тебе есть место, даже если ты сам в этом не уверен.
Возможно, это был их последний разговор вживую.
Возможно, дальше — только переписки, редкие звонки, редкие встречи.
Но сейчас они выжимали каждую минуту, как сок из апельсина — бережно и до капли.
Словно это не просто диалог, а мост. Между городами. Между летом и осенью. Между «мы» и «пока».
Он открыл что-то новое. Что-то личное.
То, что раньше не говорилось вслух — ни из страха, ни из привычки скрываться за шуткой, ни потому, что не было момента.
Теперь момент был. И он был важен.
На удивление важен.
***
Где-то сзади, за корпусами, глухо заурчал двигатель. Сначала еле слышно — как далёкий гул, как ненастье на горизонте. Но через несколько секунд звук стал различимее, тяжелее, ближе.
Автобус.
Софья замерла. Она почувствовала это ещё до того, как поняла — не умом, а телом. Сердце вдруг застучало чаще. Гул приближал конец.
Из корпуса начали выходить ребята. С гулом голосов, с рюкзаками за спиной и чемоданами на колёсиках. Кто-то смеялся, кто-то махал на прощание тем, кто оставался, кто-то перепроверял, всё ли взял. Суета и прощания, хлопанье дверей и голос инструктора. Всё как надо. Всё как всегда.
Только внутри Сони всё сжималось.
Она молча поднялась с асфальта. Пыль прилипла к ладони, но она даже не стряхнула её. Просто встала.
Протянула руку к Майе — и та, не спрашивая, взяла её. Пальцы сплелись крепко, будто это могло остановить время.
И они пошли.
Медленно, будто шаг за шагом отрывали от себя кусочек мира.
Мимо корпуса, мимо лавок, мимо сумок у порога. К автобусу, который жужжал и дышал, как огромная машина разрушений.
Он рушил всё.
Не вслух, не громко — но полностью.
Те моменты, когда можно было дотронуться. Поговорить. Увидеть глаза друг друга, а не холодный экран.
Он рушил их лето, которое вдруг стало домом.
Их внутренний мир, едва начавший складываться.
Соня шла и молчала, сжав руку Майи до белых костяшек.
Как будто, если отпустит — всё исчезнет.
— Ребят, живее! — раздался голос Алексея, чёткий и чуть громче обычного. — Вещи не забываем!
Майя тихо выдохнула. Внутри всё упало.
Остались минуты. Самые важные.
Она повернулась к Соне, глядя в её лицо, которое, казалось, вот-вот исчезнет.
— Я не хочу, чтобы ты ехала, — шепчет почти неслышно. Слова срываются с губ, как признание, как мольба.
— Я тоже не хочу, — отвечает Соня, и замечает, что в зеленых глазах уже стоит влага. Она всё ещё держится, но внутри всё рвётся. — Май... только не плачь, пожалуйста.
Она прижимает младшую к себе — крепко, по-настоящему. Запах мяты щекочет ноздри, проникает в самое сердце. Теперь этот запах будет везде — на подушке, в кофте, в воспоминаниях.
Пальцы скользят по волосам Фроловой — мягким, тёплым, живым. Соня проводит по ним рукой, будто запоминает каждую прядь на ощупь.
— Мне нравятся твои кудряшки, — тихо, почти с улыбкой произносит она.
— Ты уже говорила, — Майя прижимается носом к её плечу, тает в этом касании, в этих руках, как будто они могли остановить боль.
— Я буду говорить это всегда, — Соня чуть отстраняется, чтобы снова встретиться с её глазами. — Не выпрямляй их, тебе идёт.
— Не буду, — качает головой Майя. Она не врёт. Её голос дрожит, но глаза ясные.
Вдруг пространство прорезает голос:
— В автобус! — резко, громко. Как удар в грудь.
Соня сжимает губы. Делает короткий вдох. И...
— Люблю тебя, — говорит она и оставляет поцелуй на щеке Майи. Осторожный, почти невесомый, но полный всего, что не успели сказать. При всех — но тихо, скромно.
— И я тебя, — Майя отвечает с дрожью, но в улыбке свет. — Я буду скучать.
И тут — движение. Соня срывает с себя чёрную кепку и мягко надевает её на голову Фроловой. Осторожно, двумя руками, поправляя по линии лба, будто вручает что-то важное.
— Подарка нет, — тихо говорит она. — Носи мою кепку.
И этим сказано было больше, чем мог бы передать любой подарок.
Это — часть неё. Это — обещание.
Майя надела кепку задом наперёд — как носила Соня.
Она достала телефон, который внезапно стал чем-то гораздо большим, чем просто вещью. Сейчас это был способ сохранить момент, сделать его вечным.
— Давай селфи, — шепчет она.
Соня улыбается через слёзы и кивает. Они прижимаются лбами, Майя нажимает на кнопку. Щелчок. Один кадр. Одно мгновение.
Навсегда.
Автобус уже был полон. Водитель проверил всё и медленно тронулся с места. Колёса зашуршали по гравию, подняв лёгкую пыль, и вместе с этим звуком уехало что-то слишком важное. Точнее — кто-то.
Фролова держалась. Она не плакала в объятиях. Не плакала, когда Соня махала ей из окна. Не позволила себе.
Но когда автобус полностью исчез за поворотом — тишина стала невыносимой.
Девушка медленно опустилась на низкий бордюр, закрыв лицо руками.
Это не была истерика. Просто — слёзы. Они должны были выйти. Иначе — задохнётся.
Рядом стоял Алексей. Молчаливо. Как будто думал — стоит ли вмешиваться.
Но всё же подошёл. Сел рядом. Осторожно положил руку ей на спину.
— Майечка, — тихо сказал он.
Слово, которое она давно не слышала так... нежно.
Оно резануло. Но не болью — чем-то другим. Как будто вырезало внутри старую обиду, оставляя чистое место.
Майя подняла голову.
В его глазах — волнение. Настоящее. Никакой строгости, ни одного упрёка.
Только тревога. И забота. Неловкая, запоздалая, но реальная.
Он провёл рукой по её волосам, как в детстве. Медленно, будто вспоминая, как это делать.
— Я не хочу, чтобы ты плакала, — сказал он снова. — Особенно из-за неё.
Майя смотрела на него и не могла понять: это и вправду её отец?
Два дня назад — чужой. Жёсткий, отстранённый. А сейчас — живой.
Что-то в нём изменилось. Резко. Вдруг. И от этого стало ещё более тяжело.
***
Автобус плавно вырулил с площадки, прокатился мимо редких деревьев, проскрипел мимо знакомого поворота — и выехал из деревни, оставив за собой только пыль и тёплый ветер.
Соня сидела у окна, уставившись в проносившиеся мимо поля и кусочки просыпающегося утра. Домики исчезли, осталась только трасса, серая и бесконечная, и тонкая полоска тоски, что уже обвивалась где-то под рёбрами.
Рядом, положив голову на спинку кресла, спала Лиза — девушка на год старше, почти незнакомая. Соня специально выбрала место подальше от Оксаны и Никиты — ей не хотелось сейчас болтать или отвечать на косые взгляды. Было тяжело даже просто думать.
В голове промелькнула мысль — подарок. Тот, что Майя сунула ей, перед тем как они расстались. Она не открыла его сразу. Не могла. Но теперь... теперь это было почти необходимо.
Соня медленно потянулась к рюкзаку, что стоял у ног. Молния открылась с характерным звуком, и пальцы почти сразу нащупали коробочку — белую, с наклейкой-сердцем, слегка помятую от поездки. Она вытащила её на колени, задержала дыхание и осторожно сняла ленту. Крышка открылась с лёгким щелчком.
Первое, что она увидела — фотография.
Они с Майей — в палатке, в обнимку. Соня тут же вспомнила тот вечер. Их разговоры, шепот, неловкие смешки. Как всё казалось лёгким и правильным.
На губах появилась слабая улыбка, а сердце сжалось — не от боли, а от чего-то глубокого и по-настоящему важного.
Под фото лежали два аккуратных пакета чая. Мятный, сладкий аромат ударил в нос, даже сквозь закрытую упаковку. Такой же запах витал в доме Фроловой — особенно по утрам, когда за окном ещё роса, а бабушка что-то колдует на кухне. Дом, в котором её всегда ждали.
Соня медленно достала всё из коробки и сложила на колени. Под чайными пакетами оказалась записка, сложенная пополам. На секунду она замерла — вдруг стоит прочитать её дома?..
Но что-то внутри сказало: "сейчас".
И она развернула.
Соня.
Если ты читаешь это — значит, ты уже уехала.
Я не знала, что будет так больно. Я думала, что смогу быть сильной — как ты. Но сейчас не хочу быть сильной.
Я хотела бы сказать тебе это в лицо, но не смогла. Поэтому вот — пишу.
Спасибо тебе. За всё.
За то, как смеялась, когда я была злой. За то, как терпела, когда я была холодной. За то, как держала мою руку — будто знала, когда нужно.
Ты — как свет. Не яркий и слепящий, а тёплый. Такой, от которого хочется жить.
Если честно, мне страшно, что это всё было только летом. Только июнем. Что потом всё исчезнет. Люди забывают, и чувства блекнут, и города — слишком большие, чтобы кто-то кого-то ждал. Но я буду помнить. И ждать.
Я буду писать тебе. Много. Пока не надоем.
С любовью, твоя Майя.
Соня дочитала, не заметив, как запотели ладони. В горле стоял ком, а глаза наполнились влагой. Не так, чтобы захлестнуло, но достаточно, чтобы понять — обратно уже ничего не откатить.
Она аккуратно сложила записку обратно, как нечто бесценное.
Фото она оставила в руках, посмотрела ещё раз — как будто видела Майю снова. Живую. Рядом.
Соня не знала, когда они увидятся. И что будет потом. Но знала одно — эта девочка с кудрями уже осталась внутри неё. Навсегда.
И этого было достаточно, чтобы пережить дорогу. И все осени, что будут после.
После прочитанного по щеке Сони медленно скатилась слеза. Не рыдание, не судорога — просто тёплая, солёная вода, тихо сбегающая по коже.
Она уже потянулась было складывать всё обратно — фотографию, записку, чай, — как вдруг заметила в коробочке ещё один предмет. Что-то блеснуло в углу.
Соня осторожно раздвинула упаковку — и в пальцы лёг браслет.
Он был нежным и тёплым на ощупь, как будто уже впитал чью-то душу.
Бусины — перламутровые, молочно-зелёные, с лёгким радужным отливом. Между ними — небольшие серебристые шармики в форме звёздочек. Лёгкий звон металла, когда она провела пальцем — и что-то защемило в груди.
Такой браслет невозможно было просто купить где-то по дороге. Он был собран. Подобран. Для неё.
Соня провела пальцем по звёздочке, потом — по другой.
Словно пересчитывала. Словно каждая — отдельная эмоция, отдельный вечер, отдельный взгляд Майи.
Надела его. Он лёг на запястье идеально — как будто ждал этого момента.
Соня прикрыла глаза.
Запах чая ещё витал в воздухе. Фотография осталась в кармане худи. А на руке — часть Майи. Тёплая, тихая, настоящая.
Она прижала запястье к груди и прошептала:
— Спасибо.
Это был не просто браслет. Это было обещание:
ты — не забудешь. и тебя — не забудут.
***
День шёл слишком долго. Тянулся, будто специально, нарочно оставляя Майю в этой размытости между «до» и «после». Как будто всё вокруг не понимало, что мир уже чуть другой, и продолжало жить в своём ритме, неторопливом, деревенском.
Когда она утром вернулась домой — просто рухнула на кровать. Тело отозвалось усталостью, голова отказывалась думать. На удивление заснула быстро. Без тревог, без кошмаров. Сон был мягким. Тёплым.
Девушка проснулась ближе к вечеру, сонно потянулась и вышла на кухню. За столом сидел дед, перебирая газеты. Увидев внучку, предложил сходить в магазин. Они прошлись до лавки, где всегда пахло хлебом, купили молока, яблок и что-то к чаю.
Позже — игра с Кириллом. Брат тянул её во двор, показывал свои "приключения", крутился вокруг неё, лепил куличики из песка, хотя и давно уже вырос из них. Её улыбка была настоящей — но короткой.
Вечером на маленьком деревянном столике под вишней — собралось то, что можно было назвать семьёй. Такое случалось редко. И потому было немного неловко, непривычно. Будто каждый старался вести себя «правильно».
С одной стороны сидела сама Майя, рядом — бабушка Нина и дед Степан. Напротив — Лилия, Алексей и Кирилл, который жевал хлеб.
На столе, укрытом старой цветной скатертью, стояли тарелки с жареной картошкой, варёной курицей и помидорно-огуречным салатом, нарезанным в эмалированной миске. Рядом стояла банка с компотом и вазочка с вареньем, которое никто не трогал.
Атмосфера была почти тёплой. Шутки, разговоры про огород, школу, воспоминания из юности деда — всё шло, как положено, по-семейному. Но Майе это не подходило. Не сейчас. Не в этом состоянии.
Она слушала, ела, кивала, отвечала, когда спрашивали. Но всё ощущалось не тем. Не так.
Всё было немного... лишним.
Она не чувствовала ни раздражения, ни злости. Просто тоску. Глухую, липкую. Оттого, что не рядом. Оттого, что не может просто встать и пойти к Соне, дотронуться до руки, сказать что-нибудь глупое — и получить ту самую, полузадумчивую, полушутливую улыбку в ответ.
Это была не та тоска, где рвёт грудную клетку и хочется кричать. Это была тихая, взрослая боль, когда ты понимаешь: всё ещё есть, но уже в другом формате. Уже не здесь. Уже не в поле за лагерем. Не в амбаре. Не в палатке.
— Майя, ты чего молчишь? — спросила бабушка, переложив ей ещё ложку салата.
Она вздрогнула от голоса, будто вернулась из-под воды.
— Просто устала, — тихо ответила она и снова кивнула, чтобы не продолжали спрашивать.
Но взгляд её вновь упал на пустую чашку перед собой. И она снова представила, как Соня держит в руках тот браслет. Как читает записку.
И в этой картинке ей стало немного легче.
Пусть Сони нет рядом. Но что-то от неё — осталось.
***
Закат уже почти скрылся за кромкой деревьев, уступая место сумеркам. Воздух стал холоднее, небо — глубже. Листья вишни чуть шептались над головой. Но Фролова не спешила возвращаться в дом. Она сидела на садовой качеле, босая, в позе полулотоса, раскачиваясь чуть вперёд-назад, будто в этом было что-то умиротворяющее.
Ветер трепал пряди волос, запутывал кудри, но не грубо — скорее мягко, почти ласково. Как чьи-то тёплые ладони. Где-то в траве цвёркали кузнечики, что-то стрекотало и щёлкало. Звук был ровным, летним, как фон на заднем плане старого фильма.
Всё вокруг будто говорило: «Теперь тише. Тебе можно отдохнуть.».
Майя смотрела вперёд, на горизонт, где небо еще догорало остатками света. Ни мыслей, ни слов. Просто тишина, такая редкая и настоящая. Только ощущение, что её стало меньше. Без Сони — будто исчез кусочек сердца, о котором раньше даже не догадывалась.
Всё было спокойно.
Но качеля вдруг мягко дернулась, когда кто-то сел рядом. Майя не повернулась сразу. Но почувствовала.
Тот же запах, что с детства — табак, мята и парфюм. Спокойное, чуть тяжёлое дыхание.
Отец.
Он сидел рядом, не касаясь, но достаточно близко. Молчал. Качеля скрипнула под его весом, качнулась чуть вперёд. И снова тишина. Такая же, как у Майи внутри. Только теперь — общая.
Она медленно повернула голову. Он смотрел не на неё, а вперёд, в то же небо. Лицо было спокойным, но не отстранённым. Губы сжаты. В глазах что-то... непонятное.
Он тоже не знал, с чего начать.
Майя вернулась взглядом к горизонту, подтянула босые ноги ближе, обхватила их руками. Сердце чуть сжалось от того, что он здесь. Что сел рядом. Не как офицер. Не как строгий голос за дверью. Просто как человек. Как отец.
— Хочешь — молчи, — вдруг сказал он. Голос был глуховатый, тихий. — Я просто... посижу рядом. Можно?
Она кивнула. Не глядя.
Они просидели в тишине минут пятнадцать. Просто слушали звуки вокруг — стрекотание, шелест травы, ветер, и своё дыхание. Всё было странно: два родных человека, связанные кровью, воспоминаниями, годами под одной крышей — а общаться будто не умеют. Чужие, затерянные где-то между разными берегами одной реки.
Алексей первым нарушил тишину. Словно долго настраивался, искал, с чего начать.
— Я хотел сказать кое-что, — проговорил он, облизнув сухие губы. Откинулся назад, чувствуя, как скрипнула спинка качели под его тяжестью. — Я знаю, ты злишься. Боишься. И... я просто хочу сказать, что был не прав. Что я веду себя как мудак.
Майя не повернулась. Сидела, обхватив колени, глядя в темнеющее небо. Но в её взгляде что-то изменилось. Он больше не был пустым. Теперь в нём была тень внимания. Пусть и всё ещё направленного не на отца.
Алексей продолжил, будто если бы замолчал — уже бы не смог снова заговорить:
— Я хочу извиниться за то, как поступал. За всё это дерьмо, что выливал на тебя годами. Ты не заслужила ни одного моего грубого слова. Ни одного взгляда, за который мне теперь стыдно.
— Стыдно стало только спустя десять лет? — Майя не удержалась. Уколола. Почти машинально, словно защищаясь, выставила привычные иглы.
Отец усмехнулся — горько, не в ответ на её язвительность, а на собственную беспомощность.
— Нет. Просто... я не мог. Или не хотел что-то менять. Говорил себе, что потом. Что ты ещё маленькая. Что сам не справляюсь. Глупо. И... — он выдохнул, будто признавался в преступлении. — Прости меня. Я знаю, я гад. Всё порчу. Но... просто прости, дочь.
Она кивнула. Не сказала «ничего» или «всё в порядке». Не смотрела. Не улыбалась. Не простила. Но и не отвергла. Просто — приняла.
Слова, которые так долго ждали выхода, наконец были произнесены. И, может быть, внутри что-то сдвинулось. Совсем чуть-чуть.
Но времени нужно будет много. И сил.
— Доброй ночи, — тихо сказала Майя, поднимаясь с качели.
Отец остался сидеть один, не возражал. Он понял.
Это не было уходом в обиде. Скорее — в растерянности. От неожиданного тепла, к которому не была готова. От слов, которых не ожидала услышать. От того, что внутри слишком тесно, чтобы продолжать сидеть рядом.
Она ушла в дом.
Тело просило отдыха. А душа — тишины.
И обе получили лишь частично.
Потому что этот день оставил на сердце вмятину. Не открытую рану — нет. Но такую, что будет побаливать ещё долго.
Она осталась в своей тишине одна. И, наверное это был самый ужасный конец июня, который только может быть. Даже в её дневнике появилась надпись:
«Нашему июню пришёл конец.»
| а это не конец, ляляля. пока писала аж грустно стало.