Глава 5. Геральд (от автора)

Геральд сидел в кресле напротив Бернара, за массивным столом, заваленным бухгалтерскими сводками, списками поставок, перечнями людей и оружия. В клубе начинался вечер — внизу уже играла музыка, гудели первые посетители, а наверху, в офисе, царила деловая тишина, разбавленная шелестом бумаги и запахом дорогого табака.
Он лениво пролистывал папку с отчётами, на ходу помечая красным те пункты, где явно чувствовалась брешь — или в поставке, или в лояльности.
Геральд, каким бы психом его ни считали на улицах, был умён. Пугающе умён. Он знал, как держать страх в узде, как управлять людьми, как ломать и собирать обратно — не только кости, но и структуры.
Бернару он доверял. Брат был его якорем, единственной константой, единственным человеком, к которому он испытывал нечто вроде уважения и настоящей привязанности. Семья для него всегда стояла на первом месте — даже такая, как у них. Не совсем правильная.
Они с Бернаром — выжившие. Других в живых не осталось. Отец был тираном, истязавшим их мать, пока та не сошла с ума. Неоднократно Геральд находил её, сидящей на полу в ванной, с мёртвыми глазами, мрачно шепчущей что-то про "ад внутри дома".
Может, он и правда пошёл в мать.
У неё тоже были припадки. Те, от которых хочется сдирать кожу, когда крик внутри черепа не умолкает. Только вот Геральд нашёл способ с этим справляться — кровь, крики, насилие. Он приручил безумие. Сделал его своим оружием.
Он всегда был странным. Мрачным ребёнком, который смотрел на смерть без страха. Он был тем, кто в пятнадцать мог смотреть, как умирает человек, и не чувствовать ничего, кроме интереса.
И вот теперь — сидит здесь, среди ламинированных отчётов, в дорогом костюме, с татуировками под воротом рубашки и с прошлым, которое никогда не уйдёт.
— Чёрт, кто вообще думал, что я закончу с бумагами? — усмехнулся он, откинувшись на спинку кресла, глядя на брата. — Мамка бы гордилась. Или напугалась бы до смерти.
Бернар только фыркнул.
Геральд посмотрел на него и на мгновение поймал себя на мысли — а ведь остались втроём. Он, Бернар и Сиерра. Их трое против всего грёбаного мира. И он, чёрт возьми, порвёт любого, кто посмеет их тронуть.
И он не любил, никогда.
Не потому что не мог — просто не считал нужным.
Любовь, в его понимании, была чем-то изломанным, грязным, болезненным. Выросший среди воплей, шлепков, рыданий и маниакальных молитв, он с детства знал: любовь — это нечто, что калечит.
Отец сжимал в кулаках любовь матери, как горло. А мать...
Мать слетела с катушек задолго до того, как окончательно погрузилась в безумие. Помешанная на Боге, она бормотала псалмы даже во сне, водила пальцем по воздуху, будто рисовала кресты, шептала, что этот дом — врата Ада. Что муж — демон, а её дети — наказание за грехи.
Особенно младший.
Геральд.
Он помнил, как однажды, когда ему было лет семь, она стояла в углу, качаясь вперёд-назад, обнимая Библию, и шептала:
— Он смотрит на меня глазами дьявола. Мой младший... это не сын, это демон. Это исчадие. Он убьёт нас всех.
Она никогда не била его, не кричала. Она просто не видела в нём человека. Смотрела на него с ужасом, как на что-то чужое, мерзкое, недопустимое.
— Ты не мой сын... — сказала она в день его рождения, впервые взглянув в его глаза. — Ты — сын дьявола.
С тех пор он не пытался заслужить чью-то любовь. Ему не было интересно, как это — быть любимым. Он знал, что любовь ломает, как кости. Как пальцы у тех, кто предал. Как хребет у тех, кто задолжал.
Он вырос в аду, но научился жить в нём. Принял свою природу. Сделал боль своим союзником, сделал страх — своим знаменем.
Любовь? Пусть оставят это тем, кто может себе позволить слабость. Геральд Готти был построен из боли и пепла.
Геральд посмотрел на Бернара и задумался.Он всегда знал — Бернар выделяется. Даже когда молчит.
Он был из тех, кто не нуждается в криках, чтобы внушать страх. Он просто шел — и люди отступали.
Высокий, с крепким телосложением и жёсткими чертами лица, в нём всё дышало уверенностью и внутренней силой. Густые волосы, слегка растрепанные, как будто ветер их тронул, но не осмелился растрепать по-настоящему. Холодный взгляд, способный пронзить до костей, даже если он просто о чём-то задумался.
Его лицо — не лицо лидера по учебникам. Скорее, лицо человека, прошедшего через ад и вышедшего оттуда несломленным. Немного грубое, с сильной линией челюсти, надбровьями, будто вечно нахмуренными. В нём не было сладости — только сила и тень.
Он не был пижоном, но даже мафия знала — стиль Бернара был как сигнальный выстрел: чёткий, без украшений, понятный.
Геральд уважал его. Это был единственный человек в этом прогнившем мире, за которого он бы без колебаний убивал снова и снова.
Бернар был его якорем. Его кровью. Его настоящей семьёй.
Но, чёрт побери, порой Геральду казалось, что под всей этой сдержанностью, под стальным взглядом брата живёт тот же самый ад, что и в нём самом. Только Бернар научился прятать его чуть лучше.
Иногда Геральду казалось, что он поступил правильно.
Это было не похоже на вспышку ярости. Не было ни крика, ни истерики. Было молчание. Холодное, липкое, плотное, как дым перед бурей. Отец снова был пьян. Его голос, глухой и тяжелый, разносился по дому, как проклятие. Он кричал на Бернара. Опять. За что — неважно. За дыхание, за взгляд, за то, что он просто существовал.
Геральд стоял у лестницы и слушал. Он больше не чувствовал страха. Это было странно... скорее, скука.
Как заезженная пластинка. Те же слова. Те же удары.
Но сегодня... что-то было иначе.
В груди всё вдруг стало тихо. Ни злости, ни боли — просто чёткая, кристальная решимость.
Он зашёл в комнату. Медленно, спокойно, будто тень.
Отец даже не понял, что происходит. Повернулся, рот уже открыл, чтобы заорать, но Геральд был быстрее.
Рывок. Удар. Второй. Третий.
Он вцепился отцу в горло. Пальцы вжимались в кожу, как капканы. Лицо отца наливалось багровым, глаза вылезали из орбит, он пытался сбить Геральда с себя, но тщетно. Геральд не дрожал. Не кричал. Он просто давил. Давил до тех пор, пока тело не затихло, пока этот хрип не сорвался в тишину.
Он отпустил только тогда, когда почувствовал, как жизнь вытекает у него из рук. Отец лежал, как сломанная кукла. Жалко. Бессильно. Пусто.
Бернар смотрел на это всё — и не сказал ни слова. Просто подошёл и положил руку на плечо младшему брату.
Тот момент остался в нём навсегда — не как травма, а как освобождение. Как щелчок. Рывок наружу из грязи, страха и ненависти. Не дрожащими руками — нет. Он помнит это отчётливо. Он был спокоен. Холоден. Ни капли жалости. Ни одной слезы после.
Никто не плакал по тому ублюдку. Никто не скучал. Ни он, ни Бернар. Даже слуги, если честно, вздохнули с облегчением.
А потом — началась их история. Их игра.
Бернар занял его место. Не как отец — нет, у Бернара была душа. Ум. Сдержанность. Он стал лидером, каким должен был быть глава семьи.
А Геральд... он стал клинком в его руке. Кровью. Гневом.
И им было плевать на правила. На чужие понятия. Это был их мир. И теперь они в нём играли по своим.
Геральд с грохотом отбросил папку — та ударилась о край стола и, раскрывшись, разметала бумаги по полу. Он прошёлся по офису, словно в запертой клетке, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Внутри всё кипело.
Опять она.
Какого чёрта?
Дориан появлялась в его голове, как проклятый призрак — без приглашения, без причины. Он не прикасался к ней, едва знал, что у неё в прошлом, но знал, что она держится особняком. Не сгибается. Смотрит прямо в глаза.
И почему-то именно это и въелось ему под кожу.
Он зарычал себе под нос, словно зверь, и снова пнул стул — тот со скрипом отъехал в сторону.
— Ты чего такой... ещё более чокнутый, чем обычно? — Бернар оторвался от бумаг, бросив на него долгий, внимательный взгляд.
Геральд резко повернулся к брату:
— Меня раздражает. — Сказал коротко, будто это объясняло всё.
— Кто? — приподнял бровь Бернар.
— Никто, забудь, — отмахнулся Геральд, снова подняв одну из папок, но тут же швырнул её обратно. — Это как... потоп в голове. Эта баба... — он замолчал, стиснув зубы. — Она мешает мне думать.
Бернар усмехнулся, качнув головой:
— Так, может, ты наконец не просто подумаешь, а сделаешь что-то?
— Я знаю, что с ней делать, — мрачно буркнул Геральд, — с такими, как она, я всегда знал.
Но даже сам себе не верил. Потому что Дориан была не такая, как все. И именно это бесило сильнее всего.
Геральд знал о ней всё. Он не терпел неопределённости — если кто-то начинал кружить в его голове, он вычищал информацию до последнего факта, до последней строчки.
Дориан Макколи.
Живёт в Вашингтон-Хайтс. Старший брат — Чарли, веселый тип, немного раздолбай, но с характером. Родители погибли в автокатастрофе, когда ей было десять. После этого — жизнь у тёти, которая их, судя по всему, терпела лишь по обязанности. Геральд видел это по документам, по мимолётным записям, по косвенным сведениям — женщина ни разу не пыталась оформить опекунство, а на третьем году вовсе исчезла из их жизней.
Они сбежали. Просто взяли и ушли, как только стало можно. И выжили. Она выжила.
Это злило. Не потому, что он желал ей зла — наоборот. Просто она была сильной, и он это видел.
А он ненавидел, когда сила не принадлежала ему.
Геральд откинулся в кресле, сцепив пальцы за затылком. Всё это казалось каким-то фарсом — психопат, привыкший ломать чужие жизни, вдруг роется в прошлом девушки, которая смотрела на него с холодной уверенностью.
Слишком много о ней знал.
И слишком часто о ней думал.