Тень Дориан.

Утро наступило не сразу — оно словно пробиралось сквозь толстые стены дома, сквозь всё то, что случилось ночью. Комната погрузилась в мягкий, едва сероватый свет, а постель пахла кожей, потом и чем-то неизбежным — новым началом.
Геральд проснулся первым. Он не двигался, просто лежал, прислонившись лбом к её волосам, вдыхая её запах — солёный, тёплый, до боли родной. Она спала, скрученная калачиком в его объятиях, а её ладонь всё ещё покоилась на его груди, будто так и должна была быть с самого начала.
Это было новое чувство. Тишина, которая не пугала, не раздражала. Внутреннее спокойствие, которого он не знал раньше. И рядом — она.
Дориан шевельнулась. Тихо, сонно. Её ресницы дрогнули, и она открыла глаза, сразу встретившись с его взглядом. Он смотрел на неё не как хищник, не как безумец, а как человек, впервые понявший, что такое дом.
— Доброе утро, — прошептала она.
— Ты всегда такая красивая, когда без всего, — ответил он хрипло, и провёл пальцами по её щеке.
Она улыбнулась. Едва-едва. В этой улыбке было всё: усталость, нежность, страх и принятие.
— Ты не спишь, — прошептала она, разминаясь в его руках.
— Не могу, — ответил он, прислоняя губы к её шее. — Я просто... хочу почувствовать, что ты настоящая.
Он не спешил. Не набрасывался. Просто вёл поцелуями по её телу, как будто хотел выучить каждую точку, каждую линию. Его губы были мягкими, но жаждущими. Он скользил ими по её плечам, ключицам, груди. В каждой точке, где он касался, вспыхивала теплая искра — не как вчера, не жгучее желание разрушить, а тихое пламя, в котором можно было утонуть.
Дориан раздвинула ноги, пуская его ближе — легко, доверчиво. Она чувствовала, как её дыхание становится глубже, как тело оживает под его прикосновениями. Он вошёл в неё медленно, почти трепетно, как будто боялся сломать. Неожиданно нежно для мужчины, в чьих руках недавно умирали люди.
Он держал её за бедра, гладил спину, а потом взял её руку и переплёл их пальцы, не отводя взгляда.
— Так ты принадлежишь мне, — выдохнул он. — В каждом вздохе.
И двигался медленно, глубоко, в ритме её тела, в такт биению сердца. Не было боли, не было агрессии. Только тепло, которое с каждой секундой становилось почти невыносимым. Он накрыл её губы, не давая стонать громко, а сам сдерживал рычание, будто внутри него всё дрожало.
Она чувствовала — это был не просто акт страсти. Это было прощение, принятие, слияние двух теней. Он смотрел в её глаза, и там больше не было дикости — там была любовь. Странная, изломанная, но настоящая.
Когда их тела достигли пика, всё растворилось — ночь, кровь, бетон, тьма. Остались только двое, лежащие на смятых простынях, с дыханием, рвущимся из груди.
Геральд не сразу отпустил её. Он обнял крепко, всем телом, как будто только так мог сказать, что теперь она — его дом.
Горячая вода смыла с них следы ночи и страсти, но не стерла то, что между ними было. Напротив — сделала только ближе. Душ был не про желание, а про очищение. Про редкую тишину внутри.
После — они стояли в ванной, завёрнутые в большие махровые полотенца. Геральд стоял за спиной Дориан, глядя на их отражение в запотевшем зеркале. Он держал в руке расческу и, медленно и тщательно, расчесывал её мокрые волосы.
Он делал это с такой внимательностью, будто выполнял ритуал. Как будто боялся дёрнуть лишний раз, навредить, разрушить эту тишину между ними.
Дориан поймала взгляд своего отражения. Её кожа была ещё влажной, губы чуть припухли от поцелуев, волосы темнее обычного от воды. Геральд стоял позади — голый по пояс, с растрёпанными волосами, но удивительно спокойный.
— Это как будто сон, — прошептала она, не отводя взгляда от зеркала. — Всё... как у нормальных людей.
Он усмехнулся тихо, почти с иронией, но не остановил движений.
— Нормальные люди, милая, не оставляют людей в подвале.
Она слегка кивнула, прижавшись затылком к его груди.
— Но если я и должна быть ненормальной — то только с тобой.
Он замер на секунду, положил расческу на раковину, обнял её за плечи, прижимаясь лбом к её виску.
— Тогда я постараюсь не разрушить этот чёртов сон.
И на какое-то мгновение всё действительно было по-настоящему. Настолько по-настоящему, что становилось страшно.
Геральд продолжал смотреть в зеркало, его руки всё ещё лежали на плечах Дориан. Он уловил лёгкое напряжение в её голосе, ту самую мягкую уязвимость, которая в ней появлялась редко.
— Я хочу познакомить тебя с братом..
— Ты хочешь, чтобы я познакомился с Чарли? — переспросил он, тихо, но не без интереса.
— Да. — Она повернула голову, чтобы увидеть его лицо. — Ты мой муж, Геральд. А он — мой брат. Я не могу разрываться между вами. Я люблю вас обоих, по-своему. И... мне нужно, чтобы ты стал частью всего, не только тьмы и страсти, но и моей жизни.
Он замолчал. На секунду в его глазах промелькнуло что-то человеческое, почти тёплое. Потом — привычный сарказм:
— Думаешь, он будет в восторге, когда узнает, кем я стал для его сестры?
Дориан улыбнулась грустно:
— Он уже в шоке. Но он увидел меня живой, а не мёртвой. А это, по-моему, уже плюс. Я не прошу тебя играть роль, Геральд. Я прошу тебя быть собой. Но рядом со мной.
Он кивнул, не сразу, как будто внутри шёл спор между безразличием и желанием сделать это ради неё.
— Хорошо. Познакомимся. Если он скажет что-то не так — я, может, даже не переломаю ему нос. Ради тебя.
Она рассмеялась, но не уверенно. Встала на носочки и поцеловала его в щеку.
— Спасибо. Это важно для меня.
Он держал её крепко и на мгновение подумал, что если ради этой женщины ему придётся впустить в своё пространство ещё кого-то — то пусть. Только бы не потерять её.

Клуб.
Дориан стояла у двери в кабинет Бернара, держа в руках тонкую папку с распечатками, и чувствовала, как в груди глухо стучит сердце. Ей казалось, что она провела всю ночь, изучая схемы и связи мафиозных семей на Восточном побережье. Дориан должна была сказать это вслух — должна была быть уверенной.
Она постучала.
— Входи, — услышала его голос изнутри.
Кабинет был полон запаха кожи, бумаги и старого дерева. Бернар, как всегда, сидел за массивным столом, сосредоточенно вчитываясь в документы. Дориан подошла ближе и положила перед ним папку.
— Можно с тобой поговорить? Есть важная идея.
Он поднял взгляд. Внимательный, пронизывающий.
— Слушаю.
— Я изучала положение семей за пределами Нью-Йорка. Семья Нери из Бостона. — она раскрыла папку. — Они сейчас в шатких отношениях с Хардингами. И мне кажется, это наш шанс.
Он молча смотрел на бумаги, а Дориан продолжала:
— Они влиятельные, у них старая школа, но с Хардингами назревает конфликт. Если мы предложим им союз, они, скорее всего, примут. Мы можем дать им защиту и доступ к нашей сети. Это взаимовыгодно.
Бернар приподнял бровь, оторвался от чтения и посмотрел на меня.
— Ты уверена, что они клюнут?
— Почти полностью. Девяносто процентов уверенности. Остальные десять — это уже твоя дипломатия и... харизма, — Дориан чуть усмехнулась, разряжая обстановку.
Он хмыкнул, откинулся на спинку кресла.
— Ты всё глубже входишь в это, Дориан.
— Ну, это же теперь и мой дом. Семья. Я просто делаю то, что должна.
Бернар кивнул, задумавшись на мгновение.
— Я поговорю с Геральдом. Если он согласен — поедем. И ты с нами. Пусть видят, кто теперь с нами за столом.
— Конечно, — она ответила без колебаний. — Я готова.
Он бросил на Дориан взгляд, в котором промелькнула лёгкая, почти невидимая улыбка.
— Хорошая работа.
Дориан медленно шла вдоль балкона второго этажа, выходящего в главный зал клуба. Ни в одной из её папок, ни в одной из стратегий не было ответа на то, как справиться с той пустотой, что возникла у неё внутри, когда она увидела его.
Дилан.
Он стоял у барной стойки, а его рука лениво обвивала талию какой-то девушки в слишком коротком платье. Он что-то ей шептал, улыбался — та, в ответ, громко хихикала и царапала его грудь сквозь рубашку. В другом контексте это выглядело бы банально. Но не сейчас. Не для Дориан.
Она застыла. Сердце сжалось. Плевать, что они были друзьями, плевать, что у неё другая жизнь. Просто... она знала его слишком хорошо. Знала, что это не про веселье. Это про боль. Про бегство. Про то, что он тонет — и делает это на виду у всех.
Он был пьян. Настолько, что в его взгляде не осталось ни искры, ни мыслей. Только привычные движения, ритуалы, которые раньше спасали — но сейчас лишь отбрасывали его ещё глубже в пустоту.
Дориан сглотнула. Она чувствовала, как внутри всё сжимается: вина, злость, печаль. И страх. Она ушла, выжила, построила новый мир — а он остался там, один. И теперь тонет.
Она хотела отвернуться. Сделать вид, что не заметила. Вернуться к своим бумагам и новой жизни. Но не смогла.
Он был её другом. Её Диланом.
И она знала, что придётся что-то сделать
— Поехали, я отвезу тебя домой, — мягко сказала Дориан, глядя на него всё так же спокойно, но внутри всё дрожало от воспоминаний. — Пока ты не наделал чего-нибудь глупого.
Он задержал взгляд на ней. Глаза перестали метать искры — в них появилось что-то иное. Что-то тёплое, болезненное и далёкое. Он вдруг вспомнил те вечера, когда она смеялась рядом, когда они сидели на крыше с пиццей и глупыми мечтами. Когда мир казался другим. Когда она была только его подругой. Когда всё было легче.
— Это будет стоить нам жизней, — хрипло сказал он, почти шепотом, словно признание. — Думаю, твоему мужу не очень понравится, если ты повезёшь меня домой.
Дориан чуть прищурилась. Она сделала шаг ближе, посмотрела прямо в него — уверенно, но с болью.
— Ты — часть моей жизни, хочешь ты того или нет. А мой муж... мой муж может справиться с тем, что у меня есть сердце. И в нём есть место для прошлого.
Дилан горько усмехнулся, потерянно вздохнул, затем коротко кивнул.
— Ну поехали, Готти.
Дилан повернулся к девушке, что всё это время вилась вокруг него, и легко освободился из её объятий. Его голос был ровным, без намёка на извинение:
— Не сегодня, детка.
Та недовольно надула губы, но он уже отвернулся, сделав шаг к выходу вместе с Дориан.
А её будто ударило. «Детка» — короткое, тёплое, привычное слово. Раньше оно было только её. Раньше он произносил его с лёгкой усмешкой, держа её за руку, когда они скрывались от мира. Она была его «детка», когда мир рушился, когда не было никого, кроме них двоих.
Теперь это слово ничего не значит. Или значит для другой.
Дориан отвела взгляд, не позволив себе выдать ни единой эмоции, но внутри что-то болезненно кольнуло. Потому что даже если она стала кем-то другим, даже если теперь у неё муж, новая жизнь, новая фамилия — старая Дориан всё ещё жила в тени. И она скучала. По нему. По ним. По тому, что уже не вернуть.
Охранник растерянно протянул ключи, бросив взгляд на Дориан, будто ждал, что она передумает. Но она лишь коротко кивнула:
— Я сама поведу. Останьтесь здесь.
Он хотел было возразить, но взгляда Геральда в этот момент рядом не было, и потому он молча шагнул в сторону, позволяя ей пройти. Дилан тоже удивился, но ничего не сказал, просто сел на переднее сиденье.
Когда двери закрылись и двигатель заурчал, в салоне повисло молчание, натянутое и тихое. Только спустя пару минут, когда улицы начали редеть, а неон остался позади, Дориан нарушила тишину:
— Чарли сказал мне, что ты изменился, — её голос был мягким, но твёрдым. — Меньше веселишься. Почти не выходишь из дома.
Дилан вздохнул, смотря в окно, его пальцы нервно стучали по колену. Дориан продолжила:
— Может... стоит всё же попробовать жить дальше? Начать по-настоящему. Ты ведь жив, Дилан. Мы оба живы. И мы оба заслуживаем шанс... даже после всего.
Он не ответил сразу. Просто молча повернул голову к ней, и в его глазах мелькнула тоска, знакомая ей до боли. Как будто он всё ещё был тем самым парнем, что спасал её от одиночества, когда весь мир рушился.
Но сейчас им обоим нужно было спасать себя.
Слова Дилана ударили точно в грудь, как нож без предупреждения. Дориан сжала руль крепче, и в горле будто застрял ком.
— Как я могу вернуться к своей жизни, как ни в чём не бывало, если там нет тебя? — тихо, но с горькой искренностью сказал он, не отводя от неё взгляда.
Машина на секунду свернула в тень переулка, свет от фонаря пробежал по его лицу, выхватывая боль, которую он больше не пытался прятать.
Дориан молчала. Внутри всё сжалось. Она не могла дать ему то, чего он хотел... уже не могла. Её сердце теперь было в других руках — жестоких, мрачных, но таких же по-своему бережных. И всё же часть её всё ещё болела за Дилана.
— Я тоже скучаю по той жизни, — прошептала она, не глядя на него. — Но она умерла, Дилан. Вместе с той мной, которую ты знал. Мы оба изменились. И, может, это нормально... просто быть благодарными, что мы вообще остались в живых.
Молчание между ними стало густым. Только шум шин по асфальту и их дыхание наполняли машину.
Тишина в салоне стала почти звенящей, как будто сама дорога замерла, затаив дыхание. И вдруг — резкий звук звонка. Дориан вздрогнула, взгляд скользнул на экран.
ГЕРАЛЬД.
Дилан тоже посмотрел. Он не произнёс ни слова, но уголок его рта нервно дёрнулся. Дориан ощущала, как холодный ток пробежал по позвоночнику. Конечно, охрана уже всё доложила. Конечно, он знает.
Она провела пальцем по экрану, отвечая.
— Да.
Голос Геральда был ровным, но в нём таилась сталь, затаённая угроза, которая всегда присутствовала, когда он держал себя в руках лишь из уважения или необходимости:
— Ты где?
— Везу Дилана домой, — спокойно сказала она, стараясь не выдать волнения.
Пауза. Долгая. Геральд знал, когда молчание действует сильнее слов. Потом:
— Мы поговорим, когда ты вернёшься. Надеюсь, он жив. — Он повесил трубку.
Дориан закрыла глаза на миг, чувствуя, как сердце грохнуло в груди.
— Всё нормально? — тихо спросил Дилан, хотя ответ был очевиден.
Она не стала врать.
— Нет. Но я разберусь.
Они свернули на знакомую улицу, машина медленно остановилась у дома Дилана. Уютный полумрак фонарей окрашивал ночь в мягкое янтарное свечение. Дилан повернулся к ней, в его глазах всё ещё плескалось что-то между сожалением и теплом.
— Я не хочу, чтобы у тебя были проблемы из-за меня, Дор. Серьёзно. Этот... твой Геральд — не тот человек, с кем стоит играть.
Она устало выдохнула и мягко посмотрела на него:
— Это моя жизнь, Дилан. Я сама выбрала её. И с проблемами тоже разберусь. Ты не должен о них думать.
— Как скажешь, — пробормотал он, опуская взгляд.
Он уже открыл дверь, но перед тем как выйти, бросил ей лёгкую, почти шуточную фразу:
— На кофе звать не буду... боюсь, твой муж взорвёт этот дом.
Она улыбнулась краешком губ.
— Правильное решение, — сказала она с тем же лёгким юмором, но с оттенком грусти.
Он вышел. Дверь захлопнулась. Дориан осталась на месте ещё пару секунд, вглядываясь в его силуэт, пока тот поднимался по ступенькам. Было что-то болезненно правильное в этом моменте — словно прощание с прошлой жизнью, которое наконец случилось по-настоящему.
Она включила фары и развернула машину, направляясь туда, где её уже ждали — в дом, где жил Геральд. И где совсем другая она.
Дориан тихо открыла дверь особняка. Внутри было темно — непривычно и гнетуще. Ни света в холле, ни звука. Только глухая тишина, как будто дом затаил дыхание. Она сделала шаг внутрь, прикрыв за собой дверь. Тонкие каблуки её ботильонов цокнули по мраморному полу, и этот звук показался ей слишком громким в гробовой тишине.
— Геральд? — позвала она, оборачиваясь через плечо. Ответа не последовало.
Ощущение беспокойства прокатилось по позвоночнику холодной дрожью. В особняке всегда кто-то был: охрана, слуги, хотя бы приглушённый свет. А сейчас — пустота. Она машинально поднялась по лестнице, тишина становилась всё гуще с каждым шагом.
Подойдя к своей комнате, Дориан положила руку на дверную ручку и, вдохнув глубже, толкнула дверь. Только она успела переступить порог и прикрыть за собой, как её резко схватили. Руки сомкнулись на её запястьях, прижав к телу, и спина столкнулась с твёрдой грудью, знакомо-пугающей.
— Геральд?! — выдохнула она, сердце бешено застучало в груди.
В темноте она разглядела его — стоял позади, дыхание горячее, хватка жёсткая. Он молчал, но в его молчании слышалась буря.
Геральд молча притиснул Дориан лицом к стене, его тело — горячее, тяжёлое — навалилось на неё, сжимая и подчиняя. Руки он заломал за её спину, одной ладонью удерживая запястья, другой — касаясь её шеи, заставляя замереть.
— Каталась с Диланом, да? — его голос был низким, опасно спокойным, срывающимся на ярость. — Расскажешь мне, что ещё вы делали? Или мне угадать?
Он склонился к её уху, дыхание обжигало кожу, а губы почти не касались, создавая пугающее напряжение.
— Может, ты снова почувствовала себя прежней? — прошипел он. — Или он всё ещё тебя держит, где-то внутри? Скажи мне, Дориан... ты скучала?
Его хватка стала жёстче, тело напряглось, в нём кипела ревность, дикая, болезненная собственническая ярость. Геральд не кричал, он прожигал. Его молчание и тон были страшнее любого крика.
— Геральд, пожалуйста... успокойся, — выдохнула Дориан, её сердце бешено стучало. — Ничего не было. Он был пьян... я просто подвезла его домой, чтобы он не наделал глупостей. Только и всего.
Но Геральд не отреагировал сразу. Его пальцы всё ещё сжимали её запястья, дыхание стало резким. Он не кричал, не говорил с ней громко — в этом и была угроза.
— Ты думаешь, я поверю в «ничего»? — процедил он сквозь зубы. — В твоё «просто подвезла»?
Он резко дёрнул её назад, заставляя развернуться к нему. Его взгляд был тяжёлым, полным мрачного безумия, страсти и ярости, которые он даже не пытался скрыть.
— Ты должна понимать, Дориан, — его голос стал почти ласковым, опасно тихим, — что любое неповиновение, любое сомнение в моей власти — наказывается. Ты знала это с самого начала.
Он провёл пальцами по её лицу, вытер с её щеки каплю страха или, может быть, пота. В его глазах зажглась мрачная решимость.
— И ты будешь наказана. За то, что сделала. За то, что могла сделать. И за то, что я представил в своей голове.
Рывком потянул за запястья и бросил её на кровать. Матрас пружинисто поддался, а она, захваченная его холодной яростью, не успела даже выдохнуть. Он достал из ящика прикроватной тумбочки наручники — металл блеснул в тусклом свете лампы.
— Ложь не остаётся без последствий, — сказал он тихо, с пугающим спокойствием, и защёлкнул холодные кольца на её запястьях, пристегнув к изголовью кровати.
Она дёрнулась — больше по инерции, чем по-настоящему сопротивляясь. Сердце колотилось, внутри всё дрожало — от страха, от вины, от желания. Слабый румянец стыда и жара поднялся на щеки.
— Ты знал, что я вернусь, — прошептала она.
— Я знал, — наклонился он, прижимая губы к её уху. — Но не знал, кого я увижу. Жену... или предательницу.
— Думаешь, это оправдание? — его голос был низким, почти звериным. — Сказать, что ты просто подвезла его?
Он медленно склонился над ней, ловя каждую её эмоцию. Внутри у Дориан всё сжималось — от напряжения, от страха, но не перед ним, а перед тем, что она чувствовала. Эта темная связь между ними не отпускала, наоборот — крепла.
— Если ты моя... — он провёл пальцами по её шее, — то это означает полностью.
Её дыхание сбилось, и хоть она понимала, что его ревность выходит за грани, что это может быть безумием — внутри всё отзывалось теплом. Дориан давно перестала отрицать: она сама из этой тьмы, она чувствует в нём не только угрозу, но и отражение себя.
— Я твоя, — выдохнула она, и в этом признании было всё. Подчинение. Сила. Страсть. И любовь, которую она боялась признать даже себе.
Он посмотрел на неё, как будто ждал именно этих слов, и в его взгляде на мгновение мелькнуло что-то нежное — прежде чем он снова стал её тенью, её тьмой, её безумием.
Он резко развернул её, прижал передом к массивному изголовью кровати. Холод металла коснулся её кожи. Наручники — настоящие, тяжёлые, — ограничивающие ее движения. Она вздрогнула, но не от страха — в её животе уже вспыхнуло то пульсирующее, запретное возбуждение, которое могла вызвать только его жестокая нежность.
— Ты не уходишь отсюда, пока я не решу, что ты поняла, кому принадлежишь, — прошептал он ей на ухо, дыхание обжигало.
Он отступил на шаг, разглядывая её — вся изогнутая, беззащитная, но не слабая. Она не просила пощады. Она знала, что всё это — о них. О боли, которая становится страстью. О страсти, которая задевает душу.
Дориан сжала пальцы на цепях, а его ладони легли на её талию — сначала мягко, почти любовно. Но в следующий миг он провёл по её спине, грубее, оставляя горячие следы, и низким голосом добавил:
— Сейчас я покажу тебе, что значит быть моей.
Он наклонился над ней, и его тело прижалось к её спине. Она чувствовала, каким он был возбуждён. Его дыхание — неровное, грудь ходила ходуном, в нём бурлила ярость, ревность и желание. Пальцы скользнули между её ног, раздвигая, проверяя её реакцию. Она закусила губу, но сдержать стон не смогла.
— Ты мокрая, Дориан, — с усмешкой сказал он. — А ведь я даже не начинал.
Он вошёл в неё резко, одним сильным толчком, и она вскрикнула — от боли, от шока, от безумного желания, что захлестнуло её с головой. Он не дал ей времени привыкнуть, начал двигаться сразу, грубо, в его каждом движении звучало "ты моя", а в её теле отзывалось: "да, только твоя". Звук ударов его бёдер о её тело сливался с её тихими стонами и скрежетом наручников на металле кровати.
Он доминировал полностью — не только телом, но и разумом. Знал каждую её слабость, каждую точку, где её желание граничит с безумием. Он двигался в ней с одержимостью, как будто пытался стереть всё, что она чувствовала за пределами этой комнаты. Он хотел, чтобы она больше не могла дышать без него. И он добивался этого.
И в какой-то момент она перестала сдерживаться. Позволила себе сгореть. Позволила ему разорвать её изнутри, как всегда. И именно в этой жестокости, в этом неистовом актах подчинения — была их искривлённая, мрачная, но настоящая любовь.
Она лежала, всё ещё прикованная, её тело тряслось от остаточных волн оргазма, дыхание не выравнивалось, будто он вырвал из неё воздух вместе с последним криком. На коже — пот и следы его пальцев. На губах — солёный привкус слёз, но это были не только слёзы боли. Это было всё сразу. Слишком много. Слишком сильно. Слишком Геральд.
Она чувствовала, как ноют запястья, как дрожит внутренность от его жестокости, и вместе с этим — пульсирующее, тёплое ощущение нужности. Он не просто овладевал её телом — он как будто проникал глубже, туда, куда никто и никогда не добирался. И каждый раз, когда он говорил "моя", она чувствовала, как в ней рушатся стены.
Почему я не сопротивляюсь? — прошептала она про себя. — Почему мне это нужно?
Внутри всё горело, но это пламя не пугало. Оно согревало, и в этом было самое страшное. Потому что быть с ним — значило потерять себя. Но без него... её как будто не существовало вовсе.
Она отвернулась к подушке, ощущая, как он отстёгивает наручники, и в этом жесте — почти забота. Геральд был монстром. Её монстром. Её болью, её зависимостью. И её любовью. Без слов, без обещаний. Просто... он.
И она знала: завтра он снова может быть холодным и яростным. Может исчезнуть. Может заставить её страдать. Но она уже была связана. Не наручниками. Душой.
И это пугало её сильнее всего.
Геральд молча опустился рядом, его дыхание было еще горячим, резким. Он провел пальцами по её рукам, взгляд задержался на запястьях, где от наручников остались покрасневшие следы. Его брови чуть сдвинулись, и в следующую секунду он бережно, почти трепетно, начал целовать каждый отпечаток своей жестокости. Один за другим, словно извиняясь — но не словами, а кожей, дыханием, прикосновением.
Он поднял глаза на неё, посмотрел долго и пристально, будто хотел прочитать мысли, увидеть, сколько она ещё выдержит. И потом тихо, глухо, как приговор, прошептал:
— Я люблю тебя, Дориан.
Он наклонился и поцеловал её в губы — не как дикарь, не как собственник, а как мужчина, который держит в руках самое ценное. А потом, в самый уязвимый момент, прошипел у самого её уха:
— Но если ты ещё раз... хоть взглянешь на него, на этого ублюдка... если подойдёшь, если произнесёшь его имя с мягкостью — я не просто накажу. Я уничтожу. И тебя, и его. И ты будешь молить, чтобы я остановился.
Он не кричал. Он говорил это спокойно. И в этом спокойствии было всё: боль, безумие, любовь и одержимость.
А потом снова прижался к её запястью губами. И замер.